Целовать Ника — все равно что пытаться обуздать молнию.

Только когда он просовывает ладонь под мою юбку, грубо проводя по внутренней стороне бедра, большим пальцем задевая мой центр, я замираю, и рассудок возвращается ко мне, как удар кувалды. Я ахаю, отрываясь от него, тяжело дыша, мой рот так горит, что я клянусь, он мог бы светиться в темноте.

Ник отскакивает на свою половину машины, как резинка.

Мы оба откидываемся на сиденья, салон наполняется шумом нашего тяжелого дыхания.

Неловко одернув юбку, я шепчу:

— Думаю, теперь нам пора перестать притворяться.

В этом-то и проблема с Ником. Он бы умер и убил за меня, но его любовь слишком жестока и извращена, чтобы вынести ее без боли. Сегодня вечером перспектива этого сексуальна — мучительно соблазнительна. Но как это будет выглядеть завтра, когда он снова захочет прижать меня к кровати?

Как будет выглядеть любовь Ника, когда я не смогу или не захочу ответить взаимностью?

Он прочищает горло, опуская руку, чтобы не особо утонченно поправить штаны.

— Да, хорошо.

Мы открываем двери одновременно, и я жадно глотаю холодный воздух, выбираясь наружу, стремясь прийти в себя. Именно тогда я слышу музыку — те самые быстрые аккорды, которые часто доносятся из комнаты Реми поздно ночью. Она эхом разносится по улице, далекая и в то же время близкая, и когда я выгибаю шею, чтобы посмотреть на башню, я вижу, что окна этажа с гостиной ярко освещены.

Мы с Ником обмениваемся мрачными взглядами, прежде чем войти в башню.

Подъем медленный и тихий, и хотя он не оглядывается на меня, я все равно чувствую его присутствие, как статическое электричество на коже. Возможно, самое трудное сегодня — это то, что мы вовсе не притворялись. Ник хочет меня, и на каком-то глубоком, первобытном уровне я тоже его хочу.

Наверху Ник рывком распахивает дверь, и Мошонка, должно быть, дежурит на входе, потому что он расплывается в улыбке, когда видит нас.

— Эй! — кричит он, его глаза затуманены от опьянения. — Герцог! Герцогиня! С возвращением домой!

— Разве это не то самое, что категорическине должно происходить? — спрашиваю я, указывая на толпу людей позади него. — Или испытательный срок отменили?

Мошонка фыркает.

— О, бля, нет. Это то, что мы называем неофициальным мероприятием, — объясняет он, махая другому парню, который спешит к нам с двумя напитками. — Эти ублюдки отменили Семейный Ужин, но даже если Герцоги завтра не заявлены в программе, собираться перед боем — это традиция. Мы не позволим этим сморщенным старым хренам вмешиваться в важнейшие ритуалы ДКС. — Шмыгнув носом, он расправляет плечи. — Мы все обсудили и решили, что младшекурсники готовы взять вину на себя. К тому же, — добавляет он, изворачиваясь, чтобы указать на группу у стереосистемы, — мы пригласили парней из ЛДЗ, чтобы загладить ту небольшую перепалку. Взаимно гарантированное уничтожение.

Это удивительно мило, но я не думаю, что смогу расслабиться настолько, чтобы веселиться. Я оглядываюсь на Ника, предполагая, что он чувствует то же самое, но он берет один из красных стаканчиков и опрокидывает его в себя, выпивая залпом.

— Отличное решение, Мошонка. — Ник отдает пустой стакан с ничего не выражающим лицом. — Налей еще.

— Серьезно? — спрашиваю я его, понизив голос. — После всего, что мы узнали сегодня, ты собираешься просто... нажраться и тусить?

Ник смотрит на меня.

— А что еще мне делать? Если бы я все время беспокоился о петле, которая постоянно затягивается на моей шее, я бы больше ничем не занимался. — Я смотрю на него с открытым ртом, и татуировка на его виске сдвигается, когда он щурится. — Может, эта последняя неделя сбила тебя с толку, но я не герой, Ласточка. Я тот самый кусок дерьма, которому звонят герои, когда им нужно выполнить грязную работу. Найдешь такого — набери меня. А пока... — Он пододвигает стакан ко мне. — Бери, пока дают.

Сдавшись, я делаю неохотный глоток. Напиток фруктовый, но с примесью чего-то крепкого, что обжигает горло, и я понимаю, что Ник прав. Страдания из-за этой новой информации ничего не изменят. По крайней мере, не сегодня. Мы все годами живем на вершине хитроумной смертельной ловушки моего отца. Одна ночь разврата не приведет ее в действие.

А если приведет?

Тогда, полагаю, мы умрем веселясь.

Я делаю еще один глоток, чувствуя тепло вместо жжения. Место забито битком, от каждого зеленоротого новобранца до более зрелых лиц старшекурсников. Кажется, пришли все члены ДКС, вместе со всеми шлюхорезками. Верити разговаривает с несколькими людьми у дартса, а Хейли сидит с какими-то незнакомыми мне девушками, наблюдая, как Реми делает татуировку одному из братьев.

— Привет, Ник. — Я оглядываюсь и вижу белокурые локоны и глубокое декольте.

— Бриттани, — говорит Ник, а затем кивает на меня. — Ты знакома с Герцогиней.

— Да, привет, — говорит она, ее глаза скользят по моему не слишком подходящему для вечеринки наряду: юбке и безразмерной толстовке. Ее рука ложится на предплечье Ника. — Могу я вам что-нибудь принести? Выпить? Косяк? Или... — Невысказанное предложение, повисшее в воздухе, очевидно и без того, как она закусывает губу.

Это, плюс то, что другие девушки, похоже, больше не бросают на него ледяных взглядов, говорит мне о том, что шлюхорезки сняли мораторий на развлечение Ника. Я не злюсь из-за этого. Я вообще удивлена, что они оказали мне такую любезность, а ядействительно старалась не выглядеть кровожадной рядом с ним. Они, наверное, думают, что мы зарыли топор войны.

И, возможно, они не так уж ошибаются.

Проблема в том, что взгляд Ника опускается на руку, которую она все еще держит на его предплечье, и на секунду я чувствую обжигающий, до бела раскаленный укол злобы. Этот момент заставляет мою грудь сжаться, тупая боль вынуждает меня вспомнить о том, что нужно дышать. Ник имел бы полное право взять любую женщину в этой комнате. Тем более, я только что так завела его в машине. Почему бы и нет? Ведь я же не даю ему.

Я подношу стаканчик к губам и начинаю отворачиваться, испытывая странное нежелание смотреть, как он принимает ее предложение.

Это самое «лючиевское» чувство, которое я испытывала за долгое время.

Но тут он мягко убирает ее руку, говоря:

— Не, я в порядке. — Он вздергивает подбородок. — Однако тебе стоит проверить Хорька. Кажется, ему не помешала бы компания.

Что-то в ее взгляде дрогнуло, но она все равно улыбается в ответ.

— Конечно, хорошо.

Она не успевает отойти и на два шага, как он наклоняется и проводит большим пальцем по моей щеке, притягивая мой взгляд к своему.

— Ревнуешь, Ласточка?

Я тут же фыркаю.

— Еще чего.

Он не выглядит убежденным, его взгляд опускается к моим губам.

— Я вижу, как обстоят дела. Я не могу получить тебя, но не могу и никого другого. Так ведь?

Этотак. Я не могу это рационализировать и не пытаюсь. Это жадно и бессмысленно, и я не позволю Нику заполучить меня, но мысль о том, что он выберет кого-то другого, вызывает у меня желаниекричать.

Отстранившись, я говорю:

— Бери кого хочешь, — и чувствую, как от этих слов сводит живот. — Я тебя не держу.

Ник смотрит на меня, эти голубые глаза слишком внимательно изучают мои.

— Ты права. Ямогу взять любую киску в этом месте. Но на случай, если я неясно выразился, — он наклоняется, чтобы прошептать мне на ухо, — только ты или никто другой. Никогда не сомневайся в этом.

В мгновение ока его жар исчезает. Я завороженно наблюдаю, как он берет еще один напиток и растворяется в толпе, весь состоящий из самоуверенных ухмылок и ударов кулак об кулак. Самое странное во всем этом дне — это то, что я знаю: он говорит правду. После всего, через что мы прошли — после всей боли, которую причинили друг другу — Ник по-прежнему хочет меня больше, чем кого-либо другого.

Напряжение в груди рассеивается, и я покидаю давку у бара. Ник пробрался к дартсу, его подколки звучат достаточно громко, чтобы перекрыть музыку. Мои глаза ищут Реми, который, должно быть, чувствует, что я наблюдаю за ним, потому что прерывает свое занятие, чтобы дотянуться до бутылки пива. Тот долгий, жадный взгляд, которым он одаривает меня, делая глоток, оседает в моих костях подобно лаве. Его зрачки широкие и черные, и меня бросает в дрожь под призрачной тяжестью его внимания.