— Спасибо, — говорит она, приподнимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать меня.

У меня есть еще вопросы, но ее язык такой горячий и отвлекающий, и когда она опускает руку, чтобы обхватить мой член, предохранители в моем мозгу вспыхивают. Включается инстинкт, потому что да, блять. То, к чему все это ведет, гораздо интереснее и приятнее, чем анализировать слова Королей.

Я тянусь к ее футболке, задираю ее, отрываясь лишь для того, чтобы стянуть через голову. Череп в центре мотылька смотрит на меня в ответ, уже почти законченный, с широко расправленными крыльями. Я дотрагиваюсь до него точно так же, как она трогала мои холсты — медленно и благоговейно.

После этого все рушится. Губы и зубы, ногти, впивающиеся в плоть, влага, жар и звездный свет. Все это настолько насыщено пурпуром, что я вхожу в нее еще до того, как успеваю полностью снять штаны.

Я никогда не трахал девушку так, как трахаю ее в этот момент — разложив на своей кровати, упиваясь видом своих чернил, покрывающих ее грудь. Я трахаю ее нежно и жестко, раздвигая ее бедра шире, вколачивая свои бедра в нее, пока мои губы занимаются любовью с рисунком на ее груди. Она вскрикивает, ее пальцы сжимаются и оставляют синяки, и это самая лучшая музыка.

После она засыпает в моей постели.

А я нет.

В ту полосу тишины между ее прерывистыми, блаженными вздохами после оргазма и ровным ритмом ее спящего дыхания, я думаю о змеях и рогах. Отворачиваясь от нее и натягивая штаны, я наблюдаю за ней краем глаза. Она ворочается; шелковистая гладь ее бедра закинута поверх моего смятого одеяла, словно она ищет, к чему бы прижаться. Но она не просыпается.

Минуту спустя я вдавливаю лезвие ножа в маленькую таблетку со штампом гадюки, измельчая ее в мелкий порошок. Белый пигмент, чистый и новый, а черный корпус от старой ручки помогает пустить это по ноздре.

Черный означает сожаление.

Во рту остается горечь, но я к этому привык, быстро убирая улики, прежде чем собрать свои маркеры. Бросаю последний взгляд на ее спящую фигуру, свернувшуюся кольцом, словно змейка, прежде чем выскользнуть за дверь.

Через башню комната Ника погружена во тьму.

Я не против. Так даже лучше — щуриться в тумане теней, чтобы различить контур, который я оставил на внутренней стороне его двери несколько дней назад.

Лицо Винни.

Я провожу перед ним следующие пять часов, в неистовстве воплощая в жизнь то видение, что пульсирует на задворках моего сознания. Если Ник и шевелится во сне, просыпаясь и видя меня перед своей дверью, я этого не замечаю, слишком поглощенный отчаянной потребностью изгнать эту картину из своего мозга.

Когда следующим утром я добираюсь до кампуса, моя голова все еще прочно застряла в комнате Ника, переваривая образ, который я там нарисовал, так что я уже раздражен. Самое дерьмовое в работе в студии — это то, что преподаватели ждут от тебя разнообразия. Слишком долго работать над одним произведением — одним стилем, одним цветом, одним субъектом — это академический смертный приговор, но именно так устроен механизм внутри меня. Мой мозг не может просто скользнуть взглядом по вдохновению. Ему нужно прижать его, посмотреть ему в глаза, изучить его суть и цель. На это уходят недели, месяцы, а иногда и годы.

Совсем не помогает делу то, что мой отец поджидает у входа в здание факультета изящных искусств.

У него в каждой руке по стакану, он кутается в длинное шерстяное пальто в ожидании. Его борода, как всегда, аккуратно подстрижена, а карие глаза пронзают меня насквозь, как лазеры. Когда я замираю, слишком крепко сжав ручку своего портфолио, он делает мне жест кофе.

— Я пришел с миром.

Я протискиваюсь мимо него, прикладывая студенческий к считывателю карт.

— Отъебись. Слишком рано для этой хуйни. — Сюрприз оказался моей оплошностью. Он перестал беспрерывно звонить мне три дня назад. Это был верный знак готовящейся засады. Саю было бы стыдно за то, как плохо я контролирую обстановку.

— Для тебя, возможно, — говорит он, следуя за мной в здание. — Или мне следует сказать "слишком поздно"? Выглядишь так, будто глаз не сомкнул. Как предсказуемо. Ты никогда не умел заботиться о себе.

Игнорируя его, я поднимаюсь по лестнице на второй этаж. Я делю студию с тремя другими студентами, но никого из них еще нет, поэтому я включаю свет, бросаю свои вещи в угол и стягиваю куртку.

— Если ты пришел за телефоном, можешь забыть об этом. Я уже сбросил его с часовой башни.

Я скорее чувствую его паузу, чем вижу ее, занятый приготовлением чистого, нового холста перед собой.

— Что ж, очень жаль, — говорит он, ставя кофе на стол рядом со мной. — Но как пришло, так и ушло. — Помолчав, он добавляет: — Он уничтожен?

Я бросаю на него испепеляющий взгляд.

— Я именно это только что и сказал, разве нет?

Вздыхая, он подносит свой кофе к губам.

— Не понимаю, почему ты так бесишься, Реми. Все, что я когда-либо делал...

— Это манипулировал, контролировал...

Он смотрит на меня суровым взглядом.

—...делал то, чтолучше для тебя.

— Ага, — говорю я, усмехаясь, — ты просто настоящий альтруист.

— Довольно. — Его рот сжимается, когда он ставит стакан. — Мне это не нравится. Ты не заботишься о себе. Саймон больше не докладывает мне о твоем состоянии день за днем. И в довершение всего теперь ходят слухи, что ты замешан в убийстве.

— Это не твое дело, — настаиваю я, чувствуя тревогу и взбудораженность. Я занюхал еще одну таблетку перед уходом из башни, и теперь она бьется в мою грудь.

— Репутация моего собственного сына — это абсолютно мое дело, — возражает он, повышая голос. — Ты становишься слишком заметным здесь, Реми. Позволить тебе стать Герцогом, очевидно, было ошибкой.

Я разворачиваюсь к нему, взбешенный равнодушным недовольством в его тоне.

— Ты непозволял мне ни хрена. Я боролся за это. Я работал ради этого. Я взял это сам. Ничто из этого не твоя заслуга! — Я впиваюсь в него взглядом. Вот почему он ненавидит мою специализацию. В ней нет ничего, на что он мог бы указать и сказать: Это благодаря мне. Она недостаточно масштабна — недостаточно пафосна. — В этом настоящая причина того, что ты ненавидишь мое нахождение здесь, да? Ты не можешь владеть даже частью этого, и это сводит тебя с ума.

— О, Реми. Ты же не можешь быть настолько слепцом? — Отец наклоняет голову, и грустная улыбка смягчает его черты. — Я владею гораздо большим, чем ты думаешь. Твое обучение, твой диплом, твой транспорт, твои взносы Солу. — Пожав плечами, он замечает: — Единственная причина, по которой ты им вообще нужен, это мои деньги.

Я издаю невеселый смешок.

— Это то, что ты сам себе говоришь?

— Я говорю это только для того, чтобы ты увидел этих людей такими, какие они есть на самом деле. — Его лицо становится суровым, глаза каменеют. — Они не заботятся о тебе. Не так, как семья. Не так, как я.

Я качаю головой еще до того, как он заканчивает.

— Это ложь. Ты их не знаешь.

Мягко он отвечает:

— Это правда, и где-то в глубине души ты это знаешь.

— Сай…

— Считает тебя своей лабораторной крысой. Ты — его курсовая работа, сынок. Твой диагноз, твое поведение — это его промежуточный проект. — Он поднимает руку, активно жестикулируя. — А Ник? Ему нужны твои связи в правоохранительных органах. Это единственный способ для него выпутаться из всех тех неприятностей, в которые он влипает.

— Да откуда ты вообще это берешь? — спрашиваю я, вытаращившись на него. — Ник никогда не просил, ни разу...

— Но ты просил. — Отец вздергивает подбородок, бросая мне вызов отрицать это. — Сколько раз ты звонил дяде только за этот год? Сколько раз ты использовал свои связи в полиции, чтобы вытащить Ника сухим из воды? Немного сокрытия здесь, немного вымогательства там. — Он смотрит на меня с грустью, полной сожаления. — Ты делаешь это, потому что ты хороший человек. Я это знаю. Ты хочешь заботиться о тех, кого любишь. Но иногда люди видят только то, что ты можешь сделать для них.