— Ох бля, ну вы и дебилы. Вы что, пытаетесь превратить Форсайт в ваш собственный военизированный конкурс по измерению хуев?

Если мы будем мериться хуями, мой брат явно победит.

Моя щека дергается в усмешке.

— Как будто ты не сделал бы то же самое ради своей Леди.

Он тут же возражает:

— Перес пытался ее изнасиловать! Ты видел, чтобы я кого-то расстреливал? Насколько же вы трое ебанутые, если даже у меня больше выдержки? Он похитил Стори!

Я склоняю голову.

— И что же ты сделал?

Киллиан замолкает на секунду.

— Ну, я пошел и забрал ее.

Я поднимаю руку, как бы говоря: «Вот видишь», но он качает головой:

— Никто не похищал Лавинию. Ты сам от нее отказался. Ты сдал ее, блять, с потрохами, а потом дал заднюю.

Нет ничего труднее, чем сказать это:

— На самом деле, я не имел к этому никакого отношения. — Я одариваю его натянутой, безрадостной улыбкой. — Это все мой брат и Реми. Они захотели ее вернуть.

— Господи, Ник. — Киллиан опускает плечи, словно на них внезапно обрушился весь вес Форсайта. А затем он резко выхватывает у меня бутылку виски и делает большой глоток. — Сделка заключалась в том, что я даю тебе шанс попасть в башню Герцогов, что укрепит мои позиции перед Солом, что на шаг приблизит нас всех к его свержению. Но теперь все, что вы сделали, — это повесили мишень натвою спину. — Он сверлит меня долгим взглядом. — Какой смысл иметь своего человека внутри, если он мертв?

— Я говорил тебе тогда, и скажу еще раз. Мне не нужно его место. Я никогда, ни разу, не хотел получить шанс стать Королем.

Но эти слова — лишь полуправда, и по тому, как Киллиан смотрит на меня, он это знает. Может, мне и не нужна корона, но было приятно вернуться домой. Вернуться к моим парням и Маме Би в спортзал. Вернуться на ринг, сражаясь за правое дело. Вернуться на запад. Вернуться к его камню и металлу. Вот что такое Западный край. Он жесткий, непреклонный и старый, сделанный из прочных костей земли. Все на юге — хлипкое и одноразовое. Здесь по-настоящему не на что опереться.

Возможно, меня все еще тянет сюда, но это ничто по сравнению с зовом Западного края.

Киллиан делает еще один долгий глоток виски и осторожно, задумчиво ставит бутылку на стол.

— Такие люди, как мы с тобой... у нас нет права выбора своей судьбы, Ник. Это у нас в крови. Это в почве, по которой мы ходим, в воздухе, которым мы дышим. — Он меняет позу, кресло скрипит под его весом. — Я мог бы убить тебя сотню раз. Ты понимаешь это?

Я фыркаю, но в глубине души знаю, что это правда. Я был нарушителем в его мире, приглашенным лишь потому, что был готов делать все, о чем просил его отец. Я лишь хотел получить возможность расследовать убийство Тейт, но он этого не знает. Я поднимаю подбородок:

— Так почему же ты этого не сделал?

— Думал об этом пару раз. — Он признается в этом открыто, не дрогнув. — И не потому, что чувствовал угрозу или что-то в этом роде. Планы моего отца на меня были высечены в камне. Как видишь, — криво добавляет он, обводя жестом кабинет. — Но иногда мне казалось... — Он постукивает по бутылке с задумчивым лицом. — Иногда мне казалось, что тебе достались лучшие его черты. Доверие, похвала, известность. Ты получил все это, и тебе никогда не приходилось иметь дело с остальным дерьмом. Ссорами, с тем, как он должен был все контролировать...

— Его попытки продать твою девушку. — Хотя, если подумать… — Мне это тоже досталось.

Киллиан поднимает взгляд, хмурясь:

— Может быть, я не убил тебя, потому что увидел в тебе что-то знакомое. — Он пожимает плечами и крутит бутылку, глядя на янтарную жидкость. — Родство душ. Не такое, как у меня с Тристианом и Рэтом. Как бы мы ни были близки, они никогда не поймут, каково это — происходить из королевской крови. — Кажется, он хочет сказать что-то еще о нас двоих, о причине, по которой он меня не убрал, но меняет тему. — Расскажи мне о девчонке. — Он указывает на мое лицо. — Синяки. Что заставило тебя приползти сюда сегодня вечером в поисках киски и неприятностей? Насколько сильно, если быть точным, ты проебался?

Я делаю вдох, пытаясь протолкнуть полную грудь воздуха мимо камня, который засел у меня в груди с тех пор, как я увидел Лавинию на том диване.

— Я думаю, они действительно ее сломали, Киллер. — Я сглатываю вкус желчи. — Ее отец — он причинил ей боль. Он делал это годами, и знаешь, что самое важное? Она практически прямым текстом говорила мне об этом. А я просто не слушал. — Все это дерьмо про лифт. Крики. Паранойя. Она обнажила перед мной душу, насколько это было возможно, а я, блять, вытер об это ноги, слишком обеспокоенный собственным членом и собственными потребностями, чтобы мне было не плевать. — Или не хотел слушать, наверное. — Пожав плечами, я пытаюсь отогнать мысли, роящиеся у меня в голове. Сай сказал, что нашел ее в сундуке. Я готов поставить все, что у меня есть — а это ровно нихуя, — что это тот самый сундук, который я видел в ее комнате, когда вломился туда несколько недель назад. — Сай привез ее домой. Теперь они с Реми заботятся о ней.

Он указывает на мое лицо.

— А твое лицо?

— Реми. Он просто, блять, сорвался с цепи.

Его губы дергаются в усмешке:

— У него к ней чувства?

— Чувства? — Мой смешок наполовину состоит из презрения. — Реми нуждается в вещах. Ему нужны его особенные простыни, модные кисти для рисования и дизайнерские, блять, туфли. У него не бывает чувств; он попадает в зависимость. — Я закатываю глаза, но часть меня скручивается от правдивости этих слов, потому что я уже не в первый раз несу ответственность за то, что вырвал одну из этих зависимостей с корнем. Откашлявшись, я меняю позу, чувствуя себя неловко от мысли, что рассказываю так много о Реми постороннему человеку. — Скажем так: они были не в восторге от того, что я сдал ее обратно Графам.

— Еще бы. — Он фыркает. — Не представляю, что было бы, если бы я в одностороннем порядке принял подобное решение в отношении нашей Леди, даже в самом начале. Парни перерезали бы мне горло. — Он скрещивает руки на груди, темная извивающаяся вязь татуировок ползет вверх по его рукам. — Может, ты и следующий в очереди на трон, Ник, но пока они все еще тебе ровня. Нельзя вмешиваться в отношения члена королевской семьи и его женщины. Никогда. Она принадлежит им так же, как и тебе. Ты знал ставки, когда ввязывался в это.

— Но она... — начинаю я, готовый разразиться тирадой, но его свирепый взгляд заставляет меня заткнуться.

— Дело не в Лавинии, или твоем брате, и Реми. Дело не в Лайонеле или Пересе, и не в том, что ты выглядишь так, будто едва спасся от торнадо. Дело в тебе. Ты на поворотном этапе, Ник. Мы все через это проходим. Я был там, и это чуть не поглотило меня целиком.

Я тру переносицу, на меня накатывает истощение.

— О чем ты, блять, вообще?

— Тебе пора решить, каким человеком ты собираешься быть, — говорит он, упираясь ладонями в стол. — Ты наемник с юга, каким хотел видеть тебя мой отец? Или ты защитник запада, в котором нуждается твоя семья? Потому что ты не можешь быть и тем, и другим. — Он встает, возвышаясь надо мной, и на секунду мне кажется, что я это вижу. То, в чем мы похожи. Родство душ.

Какое-то время у нас был общий отец.

Мы ненавидели его. Мы учились у него, чтобы оправдать нахождение рядом с ним, но мы всмотрелись в бездну, и она посмотрела на нас в ответ, оставив на нас свой след так же неотвратимо, как чернила на нашей коже. Это сделало нас отчасти тем, что мы не могли вынести в этом человеке, и теперь нам нужно все это разобрать по косточкам, найти то, что стоит сохранить.

Я хочу спросить его: С чего, блять, вообще начать?

Но он говорит первым:

— Ты не можешь приходить сюда в поисках спасения каждый раз, когда становится тяжело, и ты не можешь просто отмахиваться от своих проблем. Чем скорее ты это поймешь, тем скорее вернешься на вершину. — Адреналин окончательно выветрился, и я остался опустошенным, все тело ноет. Он обходит стол. — Давай, я найду тебе комнату, чтобы ты мог отоспаться.