— Бывает?! — рычит Стас. — У кого бывает?!

— У всех, — это голос Вайнштейна, уролога. Сухой, как у старого профессора. — Станислав Эдуардович, да не дергайтесь вы. Сами себе только хуже делаете. Хотите приобрести эректильную дисфункцию? Лучше стойте и ждите, пока препарат подействует. И дышите. Глубоко. Вам кислород нужен.

— Я не могу стоять, — голос Стаса сдавленный, жалкий. — У меня ноги уже подкашиваются.

— Ну прилягте, — Вайнштейн невозмутим. — Вон на кушетку. Вместе с пациенткой. Не стесняйтесь, мы уже всё видели.

Представляю эту картину. Стас ложится на узкую кушетку. Света под ним. Оба голые. Вокруг толпа врачей.

Суета. Голос медсестры.

— Лед принесли! Куда его?

— На промежность, — это Вайнштейн.

— КУДА?! — голос Стаса взлетает до фальцета. — Вы спятили?!

— На промежность, Станислав Эдуардович, — терпеливо объясняет уролог. — Холод снимает отек и спазм. Кладите, девушка, не стесняйтесь. Прямо на... ну вы поняли. Здесь всем будет полезно охладиться.

Глава 11

Вероника

— Какой отек?! — орет Стас. — У меня там всё в порядке! Это у нее спазм!

— Вот именно, — это Вайнерман. — А спазм снимается холодом. Расслабьтесь и получайте лечение. Вы в медицинском учреждении. Или вы хотите потянуть еще немного и в конечном итоге получить некроз? Вы же знаете, как с ним справляются?

На секунду воцаряется. Потом визг Светы:

— Холодно! Уберите!

— Да плевать на холод! — орет Стас. — Разнимайте! Быстрее!

— Терпите, — это Вайнштейн. — Это лучше, чем скальпель.

Проходит несколько минут. Совещание голосов внутри становится громче.

— Седация не помогает, — голос Вайнерман звучит озадаченно. — Спазм не снимается.

— Значит, эпидуралка, — это Вайнштейн. — Надо в операционную. Только там можно качественно обезболить и расслабить мышцы.

— Так, — это Аркадий Семенович. — Ребята, организуйте коридор. Чтобы без зевак. Станислав Эдуардович, вы как, дойдете или на каталку?

— Куда я пойду? Ты не видишь, в каком мы положении? — голос Стаса убитый, тихий.

Света отвечает пьяным, расслабленным голосом. Препарат начинает наконец-то действовать.

— Я спать хочу...

— Спать будете после, — отрезает Вайнерман. — Давайте на кушетку. Шествие начинается.

Я отхожу в сторону.

Сама не понимаю, зачем. Поправляю кофту, убираю волосы с лица. И делаю несколько шагов в сторону.

Не чтобы уйти. Нет. Чтобы увидеть своего мужа во всей красе.

Дверь открывается.

Первым выходит Аркадий Семенович. Он оглядывает коридор, замечает меня, но ничего не говорит. Только качает головой, но с какой-то странной усмешкой.

Потом появляются они на каталке.

Стас голый по пояс, в больничной простыне, обмотанной вокруг бедер. Простыня кривая, то и дело сползает. Он лежит и тихо кряхтит. Под ним лежит Света. Она тоже замотана в простыню, но меньше.

Рядом Вайнштейн. Он подстраховывает Стаса с одной стороны, придерживая его за локоть. С другой стороны идет Вайнерман, которая что-то говорит Свете, видимо, инструкции. Наши взгляды встречаются на долю секунды. Стас хочет что-то сказать, но каталка дергается, и он сжимает челюсти. Отводит взгляд в сторону, шипит.

— Спокойно, — командует Вайнштейн. — Медленно, плавно. Не дергайте каталку.

Стас лежит, стиснув зубы. Лицо белое, на лбу испарина. Глаза пустые. Он не смотрит по сторонам. Он вообще, кажется, не видит ничего, кроме кушетки перед собой.

Света мычит что-то нечленораздельное и икает.

За ними толпа. Медсестры, санитары, даже какие-то пациенты в халатах повысовывались из палат.

— А ну разойдись! Не видите, люди страдают! Чего вылупились, голых не видели?! — тетя Зина разгоняет зевак.

Из толпы ординаторской выглядывают медсестры. Я слышу их шепот, смешки.

— Это Самойлов, что ли? — шепчет кто-то. — Голый?

— Голый, — отвечает другой голос. — И застрял. Вон в той, в коротком.

— Ничего себе... А баба чья?

— Да говорят, жена какого-то бизнесмена. Пришла на прием, а попала... ну куда попала.

Хохот. Тетя Зина рявкает так, что смех стихает.

Шествие медленно движется по коридору в сторону операционного блока.

Я стою в стороне и смотрю.

Мой муж.

Человек, которому я верила. Которого любила. Которому стирала рубашки и носила кофе.

Его везут в операционную, потому что он не может вытащить свой член.

Из-за угла доносится голос Аркадия Семеновича.

— Станислав Эдуардович, вы хоть понимаете, что теперь ваша фотография будет висеть в кабинете анекдотов? С подписью “Не влезай — убьёт”?

И голос Вайнштейна:

— Коллеги, запомните: это единственный случай, когда хирургу потребовалась помощь гинеколога и уролога, чтобы выйти из положения.

И тётя Зина, которая всё ещё разгоняет зевак.

— А ну, брысь! Идите по палатам! Чего вылупились, голых не видели?!

И Надя, пробегающая мимо с охапкой простыней:

— Господи, я это до пенсии буду вспоминать...

Потом поднимаю голову. Смотрю на дверь кабинета. Она открыта, внутри бардак: разлитый кофе, разбросанные бумаги, опрокинутый стул. И этот запах ванили. Он постепенно выветривается, но все еще висит в воздухе, как напоминание.

Глава 12

Вероника

Я покидаю клинику. Не хочу больше этого ни видеть, ни слышать. Двадцать минут в дороге в состоянии полной прострации, и такси останавливается у нашего подъезда.

Я расплачиваюсь, выхожу, и весенний воздух бьет в лицо. Свежий, прохладный, пахнет мокрым асфальтом и первой зеленью. Обычный вечер. Обычный мир.

Лифт ползет медленно, как в кошмаре. Я смотрю на свое отражение в зеркале на стене. Бледная, глаза пустые, волосы растрепались. Губы искусаны в кровь. На кофте пятно, кажется, кофе все-таки попало и на меня, когда я швырнула его в них.

Дверь. Достаю ключи трясущимися руками. Щелчок замка. Звук, который всегда означал: "Я дома, я в безопасности". Сегодня это звук начала конца.

Захожу в прихожую. Темно, тихо, пахнет моими духами и ужином, который я приготовила с утра, чтобы после смены не возиться долго, а сразу поесть вместе со Стасом. Глупая.

Прохожу в комнату. Сажусь на диван. Сижу минуту, две. Потом ложусь прямо в одежде, вытягиваю уставшие ноги. Смотрю в потолок, думая о том, что произошло, но мозг, кажется, отказывается обрабатывать эту информацию. Отказывается верить собственным глазам.

Волна накатывает внезапно, как цунами. Сначала дрожь. Мелкая, противная, от которой стучат зубы. Потом холод. Ледяной пот выступает на лбу, на спине, хотя в квартире тепло. Потом слабость такая, что я не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Я просто лежу и не двигаюсь.

В голове пустота. Но это не блаженная пустота, а выжженная земля. Там, где были чувства, надежды, планы, теперь только пепел и воронки.

Я пытаюсь дышать глубоко. Не помогает. Воздух не проходит. Он упирается в ком в горле.

Я закрываю глаза и вижу их. Голый Стас. Ее размазанная помада. Запах ванили, смешанный с запахом секса.

Желудок скручивает спазмом. Я вскакиваю, бегу в туалет, меня рвет. Водой, желчью, потому что я сегодня так и не успела нормально поесть.

Сажусь на пол, обхватив унитаз. Слез нет. Только сухие страшные хрипы, от которых болит горло.

— И чего тебе не хватило? — шепчу я в пустоту. — Что я сделала не так?

Ответа нет. Квартира молчит. Только холодильник гудит на кухне, равнодушный к моему рухнувшему миру.

Я поднимаюсь на ноги. Иду в комнату. Все как в тумане. Как в какой-то прострации. Смотрю на телефон. Время без десяти восемь. Он все еще там? В операционной? С ней? В окружении врачей, которые теперь будут судачить об этом до самой пенсии?

Мне должно быть плевать. Но мне больно. Так больно, что хочется выть. Но я не вою.

Я ложусь поверх одеяла. Не раздеваясь. Не умываясь. Просто лежу на спине и смотрю прямо перед собой. Потом, сама не замечая как, проваливаюсь в черную, тяжелую пустоту без снов.