Татьяна Сергеевна на секунду теряет дар речи.

— Я главный врач этой клиники, и ваш врач была обязана...

— Вы хотите сказать, — перебивает пациентка, и ее голос повышается, — что пациент для вас не имеет никакого значения? Что ваша простите, "прихоть" куда ценнее того, кто заплатил за прием?

— Я не говорила о том, что пациенты...

— Между прочим, Вероника Игоревна никогда не срывает назначенные приёмы, — продолжает пациентка, перебивая Татьяну Сергеевну, и в её глазах загорается праведный гнев. — Именно за это и за её отзывчивость я выбрала эту клинику. А вы хотите сказать, что ваша просьба явиться к вам в кабинет, важнее моего визита к врачу? Что моя болезнь — пустое место? Что я, как пациент, для вас лично, ничего не значу?

— Послушайте, женщина...

— Нет, это вы послушайте! — пациентка встаёт со стула. — Как вы вообще относитесь к пациентам?! Врываетесь в кабинет без стука, мешаете приёму, унижаете врача при больной. Да я жалобу на вас напишу! В министерство! В прокуратуру! В интернет выложу!

Татьяна Сергеевна бледнеет. Открывает рот, закрывает. Ей точно не на руку, если вокруг клиники разрозится новый скандал.

Я кладу свою руку поверх руки пациентки. Тепло, мягко, успокаивающе.

— Успокойтесь, — говорю я тихо. — Вам нельзя нервничать. Ваше давление и так низкое, а стресс может спровоцировать спазм сосудов.

Пациентка смотрит на меня, тяжело дышит. Но постепенно её дыхание выравнивается.

— Вероника Игоревна, вы ангел. Вы лучшая в своем деле, — говорит она. — А она…, — кивает в сторону застывшей Татьяны Сергеевны. — Не знаю, как она вообще имеет статус главного врача. С таким отношением к пациентам она должна занимать место медсестры, и то я бы ей его не дала...

— Всё хорошо, — мягко говорю я. — Вы можете идти. Не забудьте выкупить лекарства и начинайте лечение. Через две недели я жду вас с анализами.

Пациентка кивает, бросает последний уничтожающий взгляд на Татьяну Сергеевну и выходит. Дверь за ней закрывается.

Все погружается в тишину.

Татьяна Сергеевна стоит на пороге, пунцовая от злости. Губы сжаты в тонкую линию, глаза сверкают.

— Вероника Игоревна, — шипит она сквозь зубы. — Зайдите ко мне в кабинет, как освободитесь.

— Хорошо, — киваю я. — Как буду свободна, так сразу к вам зайду.

Она смотрит на меня секунду, другую. Разворачивается и выходит. Не хлопает дверью, а прикрывает ее. Тихо, почти заботливо, но я кожей чувствую, как она пылает яростью.

Я откидываюсь на спинку стула. Закрываю глаза.

— Да уж! — выдыхаю я.

Смотрю на дверь. Интересно, что она хотела? Сказать, что меня увольняют? Что перевод всё-таки состоится? Или что-то новенькое, придуманное Стасом? Не важно. В любом случае, она не стала продолжать спор, а молчаливо согласилась с тем, что не права и нарушила медицинскую этику.

Ладно. Об остальном я узнаю, когда приду к ней. А пока работа.

Открываю карту следующей пациентки.

Стук в дверь.

— Проходите.

В кабинет заходит женщина лет сорока с ребёнком на руках.

— Вероника Игоревна, здравствуйте. Я пришла к вам на осмотр после родов. Сыну уже три месяца, а у меня начали появляться странные симптомы.

— Здравствуйте. Проходите, садитесь. Рассказывайте, как себя чувствуете.

И снова работа. Вопросы, осмотр, рекомендации. Привычный ритм, привычные движения. Здесь, в этом кресле, за этим столом я не Вероника, чей муж стал посмешищем всей больницы. Не Вероника, которую хотят уволить. Не Вероника, которую обсуждают за спиной.

Я врач. И это единственное, что осталось неизменным.

Но внутри, глубоко, под слоем спокойствия и профессионализма, зреет злость. На Татьяну Сергеевну. На Стаса. На всю эту систему, где виноватого не наказывают, а наказывают того, кто просто оказался неудобным.

Пациентка уходит. Я смотрю на часы. Через пятнадцать минут следующая. Потом ещё одна. Потом обед.

А потом разговор, от которого никуда не деться.

Я выпрямляю спину, поправляю воротничок.

— Ну что ж, Татьяна Сергеевна, — говорю я вслух. — Посмотрим, что у вас за новости.

Глава 26

Вероника

Иду в кабинет Татьяны Сергеевны, и внутри... пусто.

Там нет ничего. Ни страха, ни волнения, ни мыслей о том, что ещё меня ждёт. Там просто пустота. Выжженная земля, по которой прошёл ураган, и теперь там тихо, мертво и никакой растительности больше не будет.

Странное чувство. Я должна бояться. Должна переживать. Должна прокручивать в голове варианты, что она скажет, как я отвечу, чем это закончится.

Но нет. Внутри тишина. Такая, какая бывает перед самой страшной бурей. Или после неё.

Останавливаюсь у двери. Заношу руку, чтобы постучать, и слышу её голос.

— Стас, да помню я, о чём ты просил. Я уже сказала ей ко мне зайти, — пара секунд тишины и снова ее голос. — Потому что она чуть не устроила новый скандал. И что я должна была сделать? Она твоя жена, ты и разбирайся с ней. Мне эти разборки не нужны.

Еще одна пауза. Она слушает. Потом снова.

— Да помню я всё. Нет.

Ещё пауза. Голос становится тише, словно она не хочет, чтобы кто-то ее услышал.

— Хорошо, — говорит она, и я по голосу чувствую, что она сдалась. — Пусть будет по-твоему.

Значит, вот как, Стас? Решил добраться до меня через неё. Хорошо. Пусть будет по-твоему.

Я стучу. И, не дожидаясь ответа, захожу.

Она сидит за столом, телефон прижат к уху. Увидев меня, она тут же сбрасывает вызов и кладет трубку рядом с собой. Её глаза растерянно бегают по сторонам, но она быстро берет себя в руки. Профессиональная привычка.

— Вероника Игоревна, — ее голос чуть дрожит, но она старается. — Я так понимаю, вы на сегодня освободились?

Она складывает руки на столе, сцепляет их в замок. Пальцы белые от напряжения.

— Как видите, Татьяна Сергеевна, — я сажусь на стул напротив. Спина прямая, взгляд холодный. — Я здесь, а значит, свободна. Так о чём вы хотели со мной поговорить?

Она молчит секунду, собираясь с мыслями. Потом выдавливает фальшивую, приторную улыбку.

— Вероника Игоревна, знаете, я тут подумала... и, наверное, вы всё же правы. Мы погорячились с переводом вас в другой филиал. Это несправедливо по отношению к вам.

— Думаете? — я чуть ли не фыркаю. Не сдерживаю себя. Пусть видит.

— Вероника Игоревна, не будьте так категоричны, — она подаётся вперёд, пытаясь изобразить участие. — Давайте посмотрим на ситуацию с другой стороны. Клиника оказалась втянута в скандал. Я не могла поступить иначе. Я должна была как-то среагировать, что-то предпринять.

— И вы решили избавиться от меня, — договариваю я. — А сейчас вы передумали, потому что...

Она молчит. Сжимает губы.

— Потому что я всё осознала, Вероника Игоревна, — тянет она приторно-сладко. — Да, пусть не сразу, но я поняла, что не готова отпускать столь квалифицированного сотрудника.

— А может, вы просто испугались, что я создам вам проблемы? — спрашиваю я, прекрасно понимая, в чём тут дело. — Или может, потому что мой муж попросил меня оставить?

Она бледнеет. Буквально на глазах ее лицо становится белым, как мел. Глаза начинают бегать по сторонам, ищут спасения, но его нет.

— Вероника Игоревна...

— Что? — я наклоняюсь вперёд. — Почему вы слушаете моего мужа? Он что, и с вами спит? За какие такие заслуги вы идёте у него на поводу?

— Вероника Игоревна! — она вскакивает с места, опираясь руками о стол. Лицо красное, глаза горят. — Что вы себе позволяете?! Как вы смеете обвинять меня в том, что я с вашим мужем...

— А как вы смеете выставлять меня с работы за то, что мой муж спит с другими на рабочем месте? — я тоже встаю. Мы смотрим друг на друга через стол, как два боксёра перед боем. — Как вы смеете утром заявлять мне, что я чуть ли не уволена, а потом приходить и говорить, что передумали? Я по-вашему пустое место?

— Вероника...

— Или я должна прыгать из филиала в филиал просто потому, что я мешаю? — я не даю ей договорить. Мой голос повышается, но я не кричу. Я говорю четко. Буквально чеканя каждое слово. — Почему мой муж крутит вами так, как ему вздумается?