— Да вообще! Говорят,что она потом ещё и мужика того привела. Ну, мужа бабы той. Там вообще такое было. Еле спасли от неминуемой гибели нашего Самойлова...

Я замираю под стойкой. Пальцы сжимают ручку до хруста.

— А Самойлов-то! — первый голос с придыханием. — Такой видный мужик, правда? Высокий, красивый. Я всегда думала, чего он в ней нашёл?

— В ком? В жене?

— Ну да. Она у нас хоть и красивая, но согласись, что далека от всех этих расфуфыренных красоток. Еще и вечно на работе, вся в пациентах. А он красавчик. Конечно, он с легкостью нашёл кого-то помоложе, поярче.

— Да уж, — второй голос согласно хихикает. — Не уследила она за ним. Вот и результат.

Валентина Петровна издаёт какой-то странный звук, пытаясь их перебить:

— Девочки, вы бы потише...

— Да чего там, тёть Валь, — беззаботно отвечает первая. — Вся больница это обсуждает. Не мы первые.

Я медленно вылезаю из-под стола. Выпрямляюсь во весь рост.

Две медсестры из терапии стоят у стойки. Молоденькие, лет по двадцать пять. Одна блондиночка с кудряшками, вторая рыжая, с веснушками. Они замечают меня и у них на лицах застывают улыбки.

Я смотрю на них. Не отвожу взгляда.

— Может еще какими подробностями поделитесь? — спрашиваю я, глядя прямо на них.

Улыбки сползают с их лиц. Блондинка бледнеет так, что тональный крем становится виден островками. Рыжая открывает рот, но забывает закрыть. А я все стою и смотрю прямо на них.

Глава 19

Вероника

Я молчу несколько секунд. Даю им прочувствовать этот момент. Потом говорю тихо. Очень тихо. Но так четко, что каждое слово падает в напряженную тишину, как камень в воду.

— Я так понимаю, вы уже всё обсудили?

Они молчат. Блондиночка часто моргает.

— Или может вам подробности выдать? — продолжаю я. — Может, размер его достоинства интересует? Сказать сколько сантиметров? В эрегированном состоянии или в состоянии покоя? — начинаю злиться. — Я могу уточнить еще у уролога, или у любого в этой клинике, кто дежурил в тот день. Там все должны были хорошо рассмотреть каждую деталь. Или, может, вас интересует, как именно стонала его любовница? Какая у неё помада? Как пахнут её духи?

Блондиночка делает шаг назад и врезается в дверной косяк.

— Вероника Игоревна, мы... мы не…, — лепечет рыжая.

— Что вы? Не хотели меня обидеть? — я приподнимаю бровь. — Конечно, не хотели. Вы просто обсуждали мою личную жизнь. Обвиняли меня в позоре моего мужа. Говорили о том, что это моя вина. Потому что я, видите ли, не такая яркая, как та силиконовая кукла. Что я сама виновата в том, что мой муж загулял.

— Вероника Игоревна, мы не...

— А знаете что, девочки? — я улыбаюсь. Ледяной, страшной улыбкой. — Изменяла не я. Застревала не я. Всей клиникой глазели не на меня. И уж точно не я орала на весь коридор, когда меня разнимали с чужим мужем. Так что, может, вам стоит пересмотреть свои взгляды на то, кто тут должен чувствовать свою вину и ходить с опущенной головой?

Они стоят, вжав головы в плечи. Блондиночка готова провалиться сквозь землю. Рыжая кусает губы.

— Свободны, — говорю я. — И чтобы я больше не слышала ваших обсуждений. Ни за моей спиной, ни где-либо ещё. Ясно?

Они пулей вылетают из регистратуры, чуть не сбив друг друга с ног.

Тишина. Я поворачиваюсь к Валентине Петровне. Она смотрит на меня с круглыми от шока глазами и руками, прижатыми к груди.

— Вероника… Игоревна, — выдыхает она. — Ты... это было жёстко. Но правильно. Нельзя позволять вытирать о себя ноги. Разок дашь слабину, а потом вовек не отмоешься от этой грязи. Да и недалекие они, не обращай внимания.

Я пожимаю плечами. Сердце в груди колотится, как сумасшедшее, но броня держит.

— Я и не обращаю, Валентина Петровна. Пожужжат, как мухи, да стихнут.

— Так оно, но может, тебе в отпуск уйти? — предлагает она осторожно. — Или уволиться? Пока все не улеглось? А то будут ведь шептаться каждый день, будут травить...

Я смотрю на неё и вдруг чувствую странное спокойствие.

— Мне? — переспрашиваю я. — С чего бы это? Это не я оказалась в столь унизительной ситуации. Если кому и уходить, чтоб избежать позора, то моему муженьку. А я остаюсь. Я столько сил вложила, чтобы оказаться здесь, и уходить только потому что кто-то начал пускать сплетни, было бы крайне глупо.

Валентина Петровна качает головой, но в глазах у неё читается уважение.

— Ну ты даёшь, Вероника. Молодец. Так держать. Главное руки не опускай.

Я беру карты, собираюсь уже уходить, как в этот момент телефон в кармане вибрирует.

Достаю. Смотрю на экран.

Уведомление: “Срочное совещание, организованное главным врачом. Конференц-зал. 10:00. Явка всех, получивших уведомление, обязательна”.

Показываю экран Валентине Петровне. Она читает и её лицо вытягивается.

— Ну и прилетит же вам, — вздыхает она. — За такие-то дела.

— Нам? — я усмехаюсь, хотя внутри всё холодеет. — Думаете со мной, разбираться будут?

— А ты думаешь, они это так оставят? — она качает головой. — Тут не только твой муж опозорился. Тут больница опозорилась. Вся. На всю область теперь слава пойдёт. Им козёл отпущения нужен. И чует мое сердце, что не муженек твой страдать будет, а ты.

Я смотрю на экран. Время девять сорок пять. Совещание через пятнадцать минут.

— Значит, придется отстаивать себя, — говорю я. — Посмотрим, что они скажут.

Валентина Петровна провожает меня взглядом. Я иду к лифту, и каждый шаг даётся мне с трудом. Ноги ватные, внутри холодно, но лицо каменное.

Лифт открывается. Я захожу. Нажимаю третий этаж.

Двери закрываются, и я остаюсь одна в зеркальной кабине. Смотрю на своё отражение. Идеальный макияж. Идеальная броня. Ни одной слезинки.

Но внутри страх.

Что они скажут? Что сделают? Уволят? Накажут?

Я выдыхаю. Сжимаю кулаки.

— Ты справишься, — говорю я себе. — Ты справилась с изменой, справилась с позором, справишься и с этим. Тем более ты здесь пострадавшая сторона, а не виновница.

Двери открываются.

Я выхожу в коридор. Иду к конференц-залу. За пластиковой дверью слышу гул голосов. Все уже собрались.

Я делаю глубокий вдох и толкаю дверь. Захожу. И замираю.

Глава 20

Вероника

За длинным столом сидит целый консилиум. Наш главный врач во главе стола. Рядом Аркадий Семенович, заведующий урологией, тот самый, который руководил спасательной операцией. Сегодня он выглядит усталым, но в глазах прыгают чёртики.

Анна Борисовна, заведующая неотложкой, сидит чуть поодаль и смотрит на меня с таким сочувствием, что мне сразу хочется провалиться сквозь землю. Ещё какие-то люди из кадров, из администрации. На лицо я знаю их всех, а вот по именам только тех, с кем непосредственно контактирую.

Но что сразу росается в глаза, так это отсутствие Стаса. Его нет.

— Вероника Игоревна, проходите, присаживайтесь, — холодно произносит главврач.

Я прохожу к свободному стулу, сажусь. Спина прямая, руки на коленях. Смотрю прямо перед собой. Я не считаю себя виноватой, а значит и переживать мне не из-за чего.

Татьяна Сергеевна откашливается, собираясь с мыслями.

— Вероника Игоревна, — начинает она без предисловий. — Мы собрались здесь сегодня, чтобы обсудить недавний инцидент, связанный непосредственно с вами и вашим супругом.

Аркадий Семенович кряхтит, ёрзает на стуле. Анна Борисовна сжимает губы. Остальные молчат, кто-то рассматривает бумаги, кто-то потолок.

— А где собственно он? — вдруг спрашивает заместитель из отдела кадров, оглядываясь по сторонам. — Почему его нет? Это же он виновник сложившейся ситуации.

На секунду воцаряется гробовая тишина. Все переглядываются, пожимают плечами.

— Может, ещё в ком-то застрял. А мы все здесь. Ему поди помочь-то некому больше, — достаточно громко бурчит Аркадий Семенович, разрезая эту тишину.