Кто бы мог подумать, что она умеет показывать свой характер? Да я бы в жизни не смог предположить, что она выкинет нечто подобное. Чтобы выставить меня на посмешище перед всей больницей, при том что она даже слова грубого ни разу не сказала ни в чей адрес. Всегда такая тихая, спокойная, домашняя. Ужины готовила, рубашки гладила, на день рождения сюрпризы пыталась делать.

А оказалось настоящей фурией. С характером. С зубами.

Ну ничего.

Я видел, как блестели её глаза в лифте. Она сожалеет. Я знаю этот взгляд. Она не хотела всего этого. Она просто сорвалась. Была на эмоциях. А теперь успокоилась и скорее всего уже одумалась.

Сейчас только поиграет немного в гордую и неприступную. А я ещё немного надавлю и она сдастся. Передумает с разводом. Одумается. Поймёт, что не может без меня.

Мы же столько лет вместе. Мы семья. Да и в конце концов, у меня есть козырь.

Я открою карты. Скажу, что готов к ребёнку. Тут она точно не откажется. Сколько она уже о нём говорит? Год? Два? Сколько раз заводила разговор про “когда мы уже”? Сколько раз я отмахивался, говорил: “потом”, “не сейчас”. А теперь скажу: “Давай, Вероника. Рожай. Я созрел”.

И она растает. Я знаю. Все женщины оттаивают, когда слышат про детей. А она особенно. У неё это больная тема. Та беременность, которая сорвалась... она до сих пор не отошла.

Так что я ударю в эту точку. Точно в яблочко.

— Станислав Эдуардович.

Дверь со стуком открывается. Люба стоит на пороге, теребя край халата.

— Да, что там с массажем?

— Я узнала. Вас будут ждать в процедурном через десять минут. Подойдёт?

— Да, спасибо.

Встаю, поправляю халат. Ещё раз разминаю шею, но ни черта не помогает.

Выхожу в коридор. Иду в процедурную.

Кто-то оглядывается мне вслед. Кто-то шепчется. Я слышу обрывки фраз: “это он”, “тот самый”, “Смамойлов”. Чёрт. Вот они, последствия моей “славы”. Раньше на меня смотрели с уважением. Лучший хирург, заведующий, будущее отделения. А теперь, как на циркового уродца.

Но ничего. Скоро поутихнет всё. Будет как раньше. Тем более многие уже помалкивают. Таня умеет заставлять людей молчать. Пара угроз, пара намёков на увольнение и языки все прикусят. Да и сейчас остались только самые отчаянные, те, кто не боится. Или те, кому нечего терять.

Захожу в процедурную.

Ира уже здесь. Наша массажистка, женщина лет сорока, с сильными руками и острым языком.

— Привет, — говорит она, указывая взглядом на кушетку. — Какими судьбами?

— Нуждаюсь в массаже, — я скидываю халат. — Всё болит, будто я вагоны разгружал, а не дома спал.

— Дома, я так понимаю, не в привычной кровати? — усмехается она, поправляя простыню на кушетке.

— Ира...

— Вероника Игоревна крепкий орешек, — она не слушает меня. — Я думаю, она не позволила бы тебе спать с ней после твоего шоу. Так что боли в спине, скорее всего — прямое доказательство того, что твое пристанище какой-нибудь диван.

Я напрягаюсь. Откуда она знает? Впрочем, в больнице всё становится известно быстрее, чем я успеваю моргнуть.

— Давай без этого, — говорю я жёстко. — Я на массаж пришёл, а не нотации слушать.

— Ладно-ладно, — она пожимает плечами. — Только ты, Стас, учти. С такими, как она, шутки плохи. Она не из тех, кто прощает.

— Сдастся ещё Вероника Игоревна, — усмехаюсь я, стягивая рубашку. — Вот увидишь.

— Ну-ну, — она кивает на кушетку. — Ложись давай.

Я ложусь лицом вниз, подкладываю руки под голову. Кушетка холодная, пахнет спиртом и чем-то медицинским. Ира накрывает мне спину простыней, начинает разминать плечи.

— Тебе никто не говорил, что быть настолько самоуверенным вредно? — спрашивает она, вдавливая пальцы в затекшие мышцы.

Я морщусь от боли.

— А тебе не говорили, что лезть в чужую жизнь не стоит?

— Да ладно тебе, — она не обижается. — После твоего представления она стала не личной, а публичной. Так что не обижайся, если люди обсуждают.

— Ира! — рычу я.

— Ладно, молчу, — она замолкает на секунду, потом снова: — Но ты хоть понимаешь, что натворил?

— Я ничего не творил, — цежу я сквозь зубы. — Это она устроила цирк.

— Она устроила цирк? — Ира даже останавливается на секунду. — Стас, ты сношался с чужой женой прямо в своем кабинете. Ты застрял в ней. Твоя жена все это увидела и поступила так, как поступила бы любая на ее месте. И ты говоришь, что она устроила цирк?

— Работай давай, — рычу я. — Я не за тем к тебе пришёл.

Она вздыхает, но продолжает. Ее сильные, умелые пальцы двигаются по спине, по плечам. Они разминают, растирают, вдавливаются в самые глубокие слои мышц. Постепенно боль уходит, сменяясь приятным теплом.

У меня слипаются глаза. Вот бы ночью так засыпать, но нет. Ника заперлась, а диван... Его вообще выкинуть надо.

— Эй, — Ира хлопает меня по плечу. — Не спи тут у меня. Не в массажном салоне. Я вызвалась помочь по-дружески.

— Да не сплю я, — бормочу я. — Делай давай, а то вы лишитесь хирурга на неопределённый срок.

— Напугал, — фыркает она, но продолжает.

А я лежу и думаю. Как бы меня реально не выставили. Если Ника не соврала и в интернете действительно ещё гуляет видео с моим позором... если оно дойдёт до главного врача областной больницы, до министерства... тогда мне конец. Не то, что заведующим. Мне врачом работать не дадут. Кому нужен хирург, который застрял в пациентке на глазах у всего отделения?

Но Таня обещала. Она всё замяла. Она умеет.

Надеюсь.

— Закончила! — Ира хлопает меня по спине, и я вздрагиваю. — Поднимайся и иди работать.

— В смысле закончила? — я сажусь, накидываю рубашку. — Массаж спины минимум сорок минут идёт.

— Вообще-то прошёл час, — она усмехается, вытирая руки полотенцем. — Давай собирайся и иди работать, хирург.

— Спасибо, — бросаю я напоследок и сам удивляюсь собственной вежливости.

Выхожу в коридор. Шея больше не болит, спина гуляет. Может, хоть сегодня высплюсь?

Иду по коридору, и мысли снова возвращаются к ней. К Нике. Интересно, она уже немного отошла? Бросила эту чушь с разводом? Хотя что-то мне подсказывает, что она будет упираться очень долго.

Но у меня есть козырь. Ребёнок.

Я улыбаюсь своим мыслям.

Сейчас бы ещё Нику встретить для полного счастья. Поговорить. Закинуть удочку. Посмотреть на её реакцию.

Словно услышав мои мысли, она выходит из-за угла. С картой в руках, в своём белом халате, с этим дурацким пучком на затылке. Увидев меня, замедляет шаг. Смотрит холодно, отстранённо.

— Вероника, — окликаю я.

Она останавливается. Ждёт.

— Я хотел поговорить, — говорю я, приближаясь к ней. — Насчёт ребёнка.

Глава 31

Вероника

Я иду по коридору с картой в руках. Мысли заняты предстоящим приёмом, анализами, назначениями. Рабочий ритм, в котором я нашла спасение. Здесь нет места его лицу, его голосу, его позору.

Выхожу из-за угла и тут же натыкаюсь на него.

Стас стоит посреди коридора. Вид довольный, расслабленный, как у кота, который только что съел сметану и теперь ждёт, когда его погладят. На лице та самая самодовольная ухмылка, от которой у меня сводит скулы.

Замедляю шаг. Смотрю холодно, отстранённо. Надеюсь, он поймёт, что мне не до него, и пройдёт мимо.

Но нет.

— Вероника, — окликает он.

Останавливаюсь. Внутри всё сжимается, но внешне полное спокойствие. Жду.

Он подходит ближе. Слишком близко. Я чувствую запах его одеколона, смешанный с запахом массажного масла.

— Я хотел поговорить, — говорит он. Голос вкрадчивый, мягкий. Так он разговаривает с пациентками, когда хочет их успокоить. Или обмануть.

Молчу. Смотрю ему в глаза. Пусть говорит.

Он делает паузу. Драматичную, театральную. Как будто собирается сообщить нечто важное.

— Насчёт ребёнка.

Я едва моргаю.

Что? Я не ослышалась? Он сейчас реально сказал мне о ребёнке?

Смотрю на него, на его лицо. Нет, он определённо ждёт от меня ответа, реакции. Глаза блестят, уголки губ подрагивают. Он предвкушает мой восторг. А значит, мне не показалось.