— Я надеюсь, ты мне всё расскажешь? — с напором спрашивает она. В голосе уже не мягкость, с которой она всегда ко мне обращается, а какая-то требовательность.

— А у меня есть выбор? — я криво улыбаюсь.

— Есть, — она не отводит взгляда. — Ты можешь промолчать, и тогда я пойду к Стасу прямо сейчас и устрою ему такой разнос, что он пожалеет, что родился на свет. А заодно об этом узнает и вся ваша больница.

Я поднимаю руку вверх, сдаваясь. Я прекрасно представляю, какое шоу она может устроить. Видела однажды, как она разносила заведующего отделением в другой больнице, когда тот отказался принять пациентку без полиса. Там не то что стёкла дрожали. Мне, кажется, там даже стены слегка вибрировали.

— Я всё расскажу, — говорю я. — Давайте только сядем.

Беру поднос с едой. Людмила Петровна берёт себе кофе. Мы проходим к столику в углу, где нас никто не увидит и не услышит.

Она делает глоток, ставит чашку, складывает руки на столе и смотрит на меня.

— Ну, давай, начинай, — произносит она внимательно глядя мне прямо в глаза. — С самого начала. И ничего не утаивай, Ника. Я должна знать всё. Потому что прекрасно понимаю, что люди не разводятся на ровном месте. Тем более ты.

Я делаю глубокий вдох.

И начинаю.

Глава 40

Вероника

— Людмила Петровна, давайте договоримся сразу. Я не жалуюсь вам. Не пытаюсь давить на сочувствие или как-то использовать вас в своих целях. Я говорю это потому что прекрасно знаю, что вы сможете узнать это и сами, если пожелаете. Но тогда в клинике будет очередной скандал с участием моего имени, а я этого не хочу.

Она кивает. Делает глоток кофе.

— Выкладывай. Всё, как есть.

Я рассказываю про стакан с её помадой. Про то, как она стояла в регистратуре и требовала мужа. Про сюрприз с кофе. Про дверь, за которой я услышала стоны. Про то, что увидела, когда вошла.

Людмила Петровна слушает молча. Только пальцы сжимают чашку сильнее.

Рассказываю про его слова про ребёнка. Про “я готов, давай попробуем”. Про то, как он сказал это после того, как застрял в другой женщине.

— Застрял? — переспрашивает она, и в ее голосе появляются стальные нотки. — В каком смысле застрял?

Я рассказываю и про спазм. Про консилиум. Про то, как его катили по коридору голого, в простыне, с чужой женой на прицепе. Про то, как вся больница это видела.

Людмила Петровна бледнеет. Отставляет чашку. Откидывается на спинку стула.

— Продолжай, — выдавливает она.

Рассказываю про Татьяну Сергеевну. Про то, как она хотела меня уволить. Про то, как перевела меня, а потом передумала. Про то, что я крайняя.

— Она хотела тебя уволить? — голос Людмилы Петровны становится тихим. Опасным.

— Да, — киваю я. — Говорила, что так будет лучше для всех. Что я источник конфликта.

— Источник конфликта? — она усмехается, но усмешка выходит жёсткой. — Ты, которая пришла с кофе? Ты, которая застала его с другой? Ты источник?

— Я сказала ей, что не уйду, — продолжаю я. — Сказала, что буду бороться. Что дойду до министерства, до суда, до президента. Тогда она испугалась и оставила меня.

— Он что, спит с ней? — Людмила Петровна смотрит мне в глаза. — С Татьяной?

— Не знаю, — пожимаю плечами. — Но она его прикрывает. Очень старательно.

— А девушка в лифте? — она наклоняется вперёд. — Ты сказала про девушку в лифте.

— Была такая, — я усмехаюсь. — Уже вторая после “той самой”. Он прижимал её в лифте, когда я зашла. Они не видели меня сначала. Она потом вылетела оттуда, как ошпаренная. А он предложил мне составить компанию. Я думаю, что он сделал это специально, чтобы задеть меня. Чтобы уколоть побольнее.

— Он…, — Людмила Петровна закрывает глаза. — Мне нужно выпить что-то покрепче.

— Увы, но здесь только кофе, — я развожу руками.

— И ты всё это время молчала? — она снова смотрит на меня. — Ничего не рассказывала.

— Кому? — спрашиваю я. — Вам? Чтобы вы переживали? Чтобы вы ругались с ним? Чтобы он потом пришёл домой и сказал, что я втянула вас в это все? Чтобы больница стояла на ушах? Я уже устала от всеобщего внимания, Людмила Петровна. Правда, устала.

— Будто я бы сама об этом не узнала, — фыркает она. — Это было делом времени. Я все равно бы все узнала. День, другой и “добрые” люди все равно бы мне рассказали. А что до тебя, Ника, — она кладёт свою руку поверх моей. — Я всегда была на твоей стороне. Ты же знаешь это.

— Я знаю, — киваю я. — Поэтому я больше не молчу. Поэтому я здесь. Поэтому я рассказала вам всё как есть.

— Спасибо, — она сжимает мои пальцы. — Это было... тяжело. Для тебя. Спасибо, что доверилась.

Я замолкаю. Смотрю на неё. Жду.

Людмила Петровна делает последний глоток кофе. Отодвигает чашку.

— Хорошо, — говорит она. — Я всё поняла.

— Людмила Петровна...

— Стас и его поведение…, — она качает головой. — У меня просто нет слов. Я с ним обязательно поговорю. И, милая, прости меня. Прости за него. За то, что он сотворил, за то, что “прославил” тебя на всю больницу. Ты не заслуживаешь этого.

— Это не ваша вина, — качаю я головой. — Он взрослый человек и сам принимает решения.

— Это моя вина, — она сжимает губы. — Потому что я его так воспитала. Потому что я позволяла ему слишком много. Потому что я всегда его защищала. С ним я разберусь.

Она кладёт руки на стол и наклоняется чуть ниже ко мне.

— Но скажи мне вот что, — её голос становится тихим, но от этого только более опасным. — Что сделала Татьяна Сергеевна, чтобы наказать Стаса? Скажи мне, милая. Он же понёс наказание? Таня же наказала его, как того требует медицинская этика?

Я молчу. Смотрю на неё.

— Ладно, я понимаю, что она не может его уволить, — продолжает Людмила Петровна. — Она бы не рискнула. Но она же лишила его премии? Или, может, провела беседу? Что-то же она сделала?

Я улыбаюсь. Горько, нервно.

— Нет, Людмила Петровна. Единственное, что она сделала — обвинила во всём меня. У меня же нет такой мамы, как у него, а значит, я наиболее уязвимое звено.

Людмила Петровна резко откидывается на спинку стула. Выдыхает. Её лицо искажает улыбка, но не радостная, а скорее опасная. Такая, от которой хочется спрятаться под стол и не высовываться.

— Значит, она испугалась меня? — спрашивает она, словно у самой себя. — Побоялась, что я вмешаюсь? Ну-ну.

Она смотрит в окно, но словно не видит ничего за ним. Она внутри себя, внутри своей злости.

— Только вот, — продолжает она, — она должна была мне позвонить и сообщить об этом инциденте в этот же день. Но, видимо, решила прикрыть задницу одному мерзавцу. Хорошо. Просто отлично.

Она проговаривает это с такой опасной интонацией, что мне становится не по себе. Мурашки бегут по телу от шеи до кончиков пальцев.

— Хватит, — она резко поднимается. Стул со скрипом отодвигается. — Вставай, Ника.

Я смотрю на неё, не двигаясь с места.

— Куда? — спрашиваю я, косясь на недоеденный обед. Я съела всего пару ложек плова, и желудок сейчас протестует. Он категорически не хочет никуда уходить.

— Добиваться справедливости, милая, — она протягивает мне руку.

— Справедливости? В каком смысле? — я не беру её руку. — Людмила Петровна, что вы задумали?

— Раз Таня не может наказать Стаса, занимая своё место, значит, это сделаю я, — её голос твёрдый, как сталь. — Вот ведь мерзавка. А я ещё ей... Ладно. Вставай. Пошли.

Я заталкиваю в рот ложку плова. Почти насильно, просто чтобы что-то попало в желудок, подхватываю компот и иду за Людмилой Петровной. Она уже направляется в сторону выхода своим уверенным, размашистым шагом.

И, честно признаться, я впервые вижу её в подобном состоянии. Она выглядит опасно. Глаза сузились, губы сжаты, плечи расправлены. Она идёт словно на войну. И в этой походке, в этом взгляде, в этом повороте головы столько власти, столько уверенности, столько желания наказать, что мне становится страшно.