— Ника! — орет он.

— Можешь не благодарить. Я же понимаю, что тебе сейчас будет не до этого. А лед все же приложи. Мало ли.

Он смотрит на меня. Открывает рот. Закрывает. Потом разворачивается и уходит, хлопнув дверью так, что дверцы в шкафчиках гарнитура начинают ходить ходуном.

Я остаюсь одна на кухне. Допиваю воду. Мою стакан. Ставлю в сушку. И вдруг понимаю, что впервые за сегодняшний вечер могу дышать полной грудью.

Глава 15

Вероника

Я стою на кухне, прислушиваясь к тишине. Наверное, он переживает свой позор. Или уже строит планы, как выкрутиться.

Я мою стакан. Вытираю руки. И вдруг слышу шаги за спиной. Я чувствую его присутствие раньше, чем он касается меня. Руки ложатся на плечи, скользят вниз, обхватывают за талию. Знакомое движение. Так он делал тысячу раз. Раньше это значило: “Я люблю тебя”, “Я соскучился”, “Давай мириться”.

Сейчас это значит: “Я хочу сохранить удобную жизнь”.

— Ника, родная, — мягко тянет он. — Прости меня. Я дурак. Это была ошибка. Страшная ошибка. Я люблю тебя. Только тебя. Она ничего не значит.

Он прижимается щекой к моей спине, и меня пронзает током. Но это не электричество страсти. Это омерзение. Физическое, животное отвращение. Кожа покрывается мурашками, но не от удовольствия, а от желания содрать с себя его прикосновения, как грязную одежду.

— Родная, ну пожалуйста, — он тычется носом мне в шею. — Давай забудем это недоразумение. Я все исправлю. Я подарю тебе такой день рождения, что ты ахнешь.

Я беру его за запястья. Сжимаю. И сбрасываю. Резко. Сильно. Так что он отшатывается. Разворачиваюсь. Смотрю на него.

— Хватит с меня подарков, Стас. Лучше скажи, у тебя кислородное голодание? — говорю я с вызовом. — Вроде кислород не поступал к другой голове, а помутнилась та, которой раньше думать надо было. Или ты остался с эректильной дисфункций и теперь боишься, что никто на тебя не посмотрит?

— Ника, я же правда сожалею, — тянет он, но в голосе звучат нотки раздражения.

Игнорирую его слова. Не хочу ничего слышать. Иду в спальню. Открываю шкаф, достаю чемодан. Ставлю на кровать.

Он влетает следом, и на секунду застывает.

— Ты куда? — его голос теряет просительные нотки. — Ты с ума сошла? Ночь на дворе! Ника, не глупи. Я же переживаю за тебя. Куда ты пойдешь? — он хватает меня за руку, останавливая, но я с силой вырываю ее и продолжаю.

Молча открываю его створку. Сгребаю стопку рубашек, те самые, которые я сотню раз стирала, гладила, приводила в идеальный вид, достойный должности моего мужа.

— Вероника, ты… ты что собираешь мои вещи?! — в его голосе недоумение.

— Бинго! — четко отвечаю я. — Значит, все же не кислородное голодание.

— Ника! — рычит он и снова хватает меня за руку. Сжимает запястье так, что на утро там точно останется синяк. — Одумайся! Кому ты нужна в тридцать пять?

Я выдергиваю руку. Смотрю на него. Спокойно. Холодно.

— Я нужна себе, Стас. Так что… тебе пора на выход.

Он непонимающе моргает.

— Я никуда не уйду, — шипит он, пока я швыряю его вещи в чемодан. — Эта квартира общая. Я плачу за нее половину.

— А вторую половину плачу я, — спокойно отвечаю, и у меня даже получается натянуть на лицо высокомерную улыбку. — Так что, Стасик, собирай вещи и освобождай помещение.

— Ты охренела? — его голос срывается на фальцет. — Это моя квартира! Мы вместе ее покупали!

— Вот именно. Вместе, — я кидаю в чемодан его свитер. — Поэтому ты сейчас или уходишь, оставив ключи, или идешь в зал и ложишься там. Или на кухне. Или в ванной. Мне все равно. Но в этой спальне ты больше не спишь.

Мы стоим друг напротив друга, тяжело дыша. Он злой, красный, униженный. Я, как ледяная статуя, не знающая, что такое сочувствие.

— Ты забыл про мой день рождения. Ты спал с той женщиной прямо в больнице. Ты застрял в ней, как собака, на глазах у всего отделения. А теперь ты пришел говорить, что ошибся. Ты в своем уме вообще? — он открывает рот, но я не даю сказать. — Не позорься, Стас.

Он стоит. Смотрит на меня. Ждет, когда я прогнусь. Когда сжалюсь. Когда во мне проснется сочувствие. Но его нет. И уже никогда не будет к этому человеку.

— Уходи, Стас. Прямо сейчас.

Он хватает свой чемодан и оставляет спальню. Я закрываю дверь. Ноги трясутся, колени дрожат. Сердце колотится где-то в горле. В висках стучит. В груди пустота и боль одновременно.

Я закрываю глаза.

— Не смей, — приказываю себе. — Не смей плакать. Не смей жалеть. Ты все сделала правильно.

Глава 16

Вероника

Я сажусь на кровать. Просто сижу. Минуту. Пять. Десять. Смотрю в одну точку.

— Ника, будь человеком, — слышу из соседней комнаты, полный боли стон мужа. — Принеси обезболивающее. Меня отпускает. Уже нет сил терпеть. Врач ты или где?

Игнорирую его слова. Представляю, как ему больно, но он это заслужил. Пусть немного пострадает. Умереть точно не умрет, но на всю жизнь, возможно, запомнит. Если еще этого не сделал.

— Принеси хотя бы лед, Ника! Я встать не могу.

Поворачиваюсь на другой бок. Накрываю голову подушкой. Меня не должно это волновать.

Несколько минут, и я проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь от солнца. Луч бьет прямо в лицо, наглый, яркий, весенний. Я щурюсь, тру глаза, и вдруг реальность обрушивается на меня, как тонна кирпичей.

Сегодня мой день рождения. Мне тридцать пять. Беру с тумбочки телефон. Зачем — не знаю. Просто кручу его в руках, смотрю на экран.

7:47. Мой день рождения официально наступил сорок семь минут назад.

Что теперь делать?

Я прислушиваюсь. В квартире тихо. Слишком тихо. Встаю, открываю дверь, выхожу в коридор. Заглядываю в гостиную. Диван пуст. Чемодан, который я собирала, стоит в дальнем углу. Но Стаса нет.

Он ушел. Не попрощался. Не поздравил.

Телефон, который я все это время сжимала в руке оживает. Подруга.

— Вероника! — голос Ленки бодрый, радостный. — С днем рождения! С тебя торт, ресторан и море! Во сколько встречаемся?

Я молчу секунду. А потом говорю быстрее, чем успеваю подумать.

— Лен, а давай прямо сейчас? Встретимся где-нибудь. Только без ресторанов, без шума. Просто посидим, кофе попьем.

— Что случилось? — она сразу сбавляет тон. Мы знаем друг друга сто лет, её не обманешь. — Вероник, ты плачешь?

— Нет, — я удивляюсь сама себе. — Не плачу. Но у меня правда кое-что случилось. Я расскажу тебе все при встрече.

— Через час в нашем кафе на набережной, — отрезает Ленка. — Жду.

Я собираюсь быстро. Джинсы, свитер, минимум косметики. Смотрю в зеркало. Лицо бледное, под глазами тени, но в глазах что-то новое. Жесткое. Решительное.

Выхожу. Двадцать минут в дороге, и я на месте.

Ленка уже сидит за столиком у окна. Перед ней две чашки кофе и коробка с тортом. Увидев меня, она вскакивает, обнимает, прижимает к себе.

— С днем рождения, родная, — шепчет она. — Что у тебя случилось? Осознала, что стала на еще один год шикарнее?

Я сажусь напротив. Смотрю на неё и вдруг понимаю, что не знаю, с чего начать.

— Лен, — говорю я. — Ты не поверишь.

И рассказываю.

Всё. По порядку. Про запах, про усмешку, про заявление на отгул, про сюрприз с кофе, про то, что я увидела за дверью. Про спазм. Про консилиум. Про то, как Стаса везли по коридору в крайне непрезентабельный позе, в простыне, с чужой женой на прицепе. Про его ночные крики.

Ленка слушает, открыв рот. Глаза становятся всё больше и больше. Когда я дохожу до момента со льдом на промежность, она давится кофе.

— Ты… ты серьезно? — хрипит она, вытирая рот салфеткой. — Он настолько серьезно застрял? Прям вот вообще ни туда ни сюда? На глазах у всей больницы?

— Насчет туда не уверена, но обратно он точно не мог вынуть, — киваю я.

— Господи, — Ленка закрывает лицо руками. — Да ему от этого позора век не отмыться.