Страшно не за себя. За Татьяну Сергеевну. За Стаса.

Мы проходим по коридору. Людмила Петровна идёт быстро, я едва успеваю. Мы поднимаемся на третий этаж. К кабинету главврача.

Людмила Петровна останавливается перед дверью. Стучит.

— Войдите, — слышится голос Татьяны Сергеевны.

Людмила Петровна толкает дверь и входит. Я за ней.

Татьяна Сергеевна сидит за столом, что-то пишет. Поднимает голову. Видит нас и мгновенно бледнеет. Причем так сильно, что я вижу, как кровь отливает от её лица буквально на глазах.

Глава 41

Вероника

— Людмила Петровна, — голос Татьяны Сергеевны дрожит. — Здравствуйте. Вы... вы не предупредили меня о своем визите.

— А я не обязана, — Людмила Петровна садится на стул напротив. Не ждёт приглашения. Не спрашивает, можно ли войти. — Татьяна… Сергеевна. У нас тут разговор назрел.

— Я... конечно…, — Татьяна Сергеевна сглатывает. Её взгляд мечется между мной и Людмилой Петровной. Затем устремляется на дверь.

— Можешь не искать выход, — Людмила Петровна усмехается. — Не отсюда. И не сейчас. Уйдешь только, когда я тебе позволю это сделать. А сейчас я жду.

— Ждёте? — откашливается она.

— Жду. Или ты думала, что я в гости забежала, чтобы чай с тобой попить? — Татьяна Сергеевна мотает головой. — Ну вот и отлично. Давай, рассказывай. Как ты прикрывала моего сына? Как хотела уволить его жену? Почему не наказала его за секс на рабочем месте?

— Я...

— Только не ври мне, Таня, — голос Людмилы Петровны становится тихим, почти ласковым. — Я терпеть не могу врунов. А ты и так уже нагадила по полной программе.

Я стою у стены, прижавшись спиной к прохладной краске, и сжимаю в руках стакан компота. Плов в желудке встал комом, и теперь этот ком медленно поднимается к горлу.

— Людмила Петровна, — её голос дрожит, но она старается говорить ровно. — Я понимаю, что ситуация вышла... не очень приятная. Но всё же то, что вам рассказала Вероника, не является полностью достоверной информацией. И ваш сын, то есть Станислав Эдуардович...

— Погоди-погоди, — перебивает её Людмила Петровна, и в её голосе появляются стальные нотки. — А ты, боюсь спросить, откуда знаешь, что сказала мне Ника? Ты что, у нас под столом сидела?

Татьяна Сергеевна смотрит на меня, бледнеет, потом снова на Людмилу Петровну.

— Я... я просто предположила...

— А я не прошу тебя предполагать, Таня, — её голос становится тихим, почти шёпотом. — Я тебе сказала, расскажи как есть. Мой сын понёс наказание? Дисциплинарное взыскание? Лишение премии? Нет, я не говорю про увольнение, тут всё понятно, ты бы не рискнула. Но что ты предприняла, чтобы наказать того, кто нарушает медицинскую этику?

Людмила Петровна подаётся вперёд, кладёт локти на стол, опирается на руки. Смотрит Татьяне Сергеевне в глаза так, что у меня по телу пробегают мурашки.

Татьяна Сергеевна молчит секунду, другую. Её губы дрожат. Она смотрит на Людмилу Петровну, потом на меня, потом снова на неё.

— Нет, — выдыхает она.

Она прикрывает глаза, поджимает губы. Так выглядит человек, который понимает, что обратного пути нет.

— Значит, не наказала? — Людмила Петровна отодвигается, барабанит пальцами по столу. — Тогда, может, ты ответишь на другой вопрос?

Татьяна Сергеевна поднимает глаза, но они пустые. Словно кто-то выключил свет внутри.

— Я тебя сюда зачем посадила? — спрашивает Людмила Петровна, и её голос становится громче. — Место тебе это отдала, когда твою карьеру похоронить собирались. Для чего? Чтобы ты продолжала делать это и дальше? Тебе мало было одного случая? Захотела повторения?

— Людмила Петровна, я бы не… Я же просто хотела выгородить вашего сына, — лепечет она. — Хотела, чтобы всё побыстрее стихло. Чтобы никто ничего не узнал. Да чтобы комар носа не подточил. Я же просто делала всё на пользу клиники. Чтобы...

— Стоп! — резко останавливает её Людмила Петровна. — Хватит. Таня, я давала тебе шанс, — голос Людмилы Петровны звучит устало, почти с сожалением. — Бог видит, что давала. Но таких, как ты, не исправить.

— Людмила Петровна, но вы же знаете, что я...

Татьяна Сергеевна вскакивает, хватает её за руку. Бормочет что-то бессвязное, быстро, испуганно. Я стою в стороне, сжимаю в руках стакан компота и ничего не понимаю.

— Таня, угомонись! — выкрикивает свекровь, и её голос эхом отражается от стен кабинета. — Прими уже правду. Нельзя изменить человека. Нельзя. Я дала тебе шанс. Ты опять всё испортила.

— Нет, я не...

— Я больше не буду тебя покрывать, — Людмила Петровна качает головой. — Ни потому, что знаю тебя с пелёнок. Ни потому, что Стас за тебя просил чуть ли не на коленях.

Я немею.

Вот в чём причина. Вот почему Татьяна Сергеевна его покрывала. Это он уговорил свою мать посадить её сюда. Он выбил ей это место. А она, конечно, делала всё, что он пожелает. Потому что он дал ей власть, он дал ей должность, он дал ей кабинет, в котором она сейчас сидит.

Людмила Петровна отворачивается от неё, смотрит на меня. В глазах усталость и сожаление. Словно она давно знала, что так будет.

— Ника, прости, — говорит она тихо. — Я не хотела, чтобы ты это слышала.

— Я…, — начинаю я, но не успеваю.

Татьяна Сергеевна краснеет, глаза становятся безумными, руки трясутся.

— Людмила Петровна! — кричит она, и её голос срывается на визг. — Да это же не я! Не Стас! Это же всё его жена! Она же устроила этот цирк! Она вам не рассказала? Она же застукала их вместе! Она могла всё сделать тихо, помочь, а потом выяснять отношения, но она устроила спектакль! Она всех созвала на это шоу! Да она...

— Таня! — Людмила Петровна пытается её перебить. — Прекрати немедленно!

Но Татьяна Сергеевна не слышит. Её словно прорвало. Слова льются из неё потоком. Быстрым, грязным, безостановочным.

— Вы не понимаете! — она мечется по кабинету, хватается за голову. — Она специально! Она хотела этого! Она хотела его опозорить! Хотела, чтобы меня уволили!

Я смотрю на свою начальницу и не узнаю её. Она словно не в себе. Глаза стеклянные, движения резкие, хаотичные. Так не бывает от простого стресса. Так бывает только, когда человек теряет над собой контроль. Когда внутри что-то ломается.

— Таня, соберись! — Людмила Петровна пытается до неё достучаться. — Соберись, пока у тебя не начался рецидив!

Рецидив?

Глава 42

Вероника

Я смотрю на свекровь, потом снова на Татьяну Сергеевну. Рецидив чего? Что с ней не так?

Татьяна Сергеевна не слышит. Она хватает Людмилу Петровну за руки, сжимает их.

— Я не могу потерять работу! — кричит она. — Не могу! Вы не понимаете! Если я потеряю это место, я всё потеряю! Всё, что у меня есть! Вы не имеете права!

— Таня, отпусти, — Людмила Петровна пытается высвободиться, но та держит мёртвой хваткой.

— Я здесь столько лет! — её голос срывается на плач. — Я отдала этой больнице всё! Всю жизнь! А вы хотите меня выгнать из-за какой-то... из-за неё?

Она кивает в мою сторону, и я вижу в её глазах такую ненависть, что у меня перехватывает дыхание.

— Из-за тебя, Вероника! — шипит она. — Из-за тебя я всё теряю! Ты пришла, ты всё разрушила! Если бы ты не устроила этот цирк, ничего бы не было! Никто бы не узнал!

— Таня! — Людмила Петровна повышает голос. — Прекрати!

— Я не прекращу! — она отпускает руки свекрови, отступает на шаг, но продолжает кричать. — Я ничего не сделала! Я просто хотела сохранить клинику! Я хотела, чтобы всё было тихо! А она... она...

Она замолкает, хватается за голову. Дышит тяжело, прерывисто.

— Таня, ты меня слышишь? — Людмила Петровна подходит к ней осторожно, как к раненому зверю. — Ты должна успокоиться.

— Я не могу…, — всхлипывает она, но уже говорит намного тише. — Я не могу успокоиться... Я потеряю всё... Всё...

Людмила Петровна смотрит на неё, потом на меня. В её глазах растерянность.