Она тянется к ящику стола дрожащей рукой. Достает связку, долго ищет нужный ключ, роняет его, поднимает. Протягивает мне. Перекладываю стаканы в одну руку. Неудобно, тяжело, но я справляюсь. Второй рукой беру ключ. Металл холодный, тяжелый.

— Спасибо, — говорю я механически и разворачиваюсь.

— Вероника Игоревна…, — кричит она мне вслед. — Если что, то вы сами его взяли. Я не хочу, чтобы Станислав Эдуардович меня уволил, — но я уже не слушаю. Мне все равно.

Я иду обратно по коридору. Он бесконечный, как в кошмаре. Лампы дневного света гудят над головой. Где-то вдалеке слышны голоса, но они будто из другого мира. Я иду, и каждый шаг отдается в висках.

По мере приближения звуки становятся громче. Теперь я слышу все отчетливо. Женские стоны. Уже не сдерживаемые, а открытые, разнузданные. И мужское дыхание. Тяжелое, хриплое, знакомое до дрожи. Я слышала это дыхание сотни раз. По ночам. В нашей постели.

Останавливаюсь у двери. Ключ в правой руке. Стаканы с кофе в левой. Я смотрю на дверь, на табличку с его фамилией.

За дверью на секунду воцаряется тишина. А потом снова стон. Громче прежнего.

Я вставляю ключ в замочную скважину и поворачиваю.

Глава 5

Вероника

Щелчок замка звучит как выстрел в тишине коридора. Толкаю дверь вперед, пытаясь не уронить стаканы, а сердце уже бьется так, что пора вызывать кардиолога.

Она открывается медленно, со скрипом. Первым моему взору открывается шкаф. Взгляд скользит дальше, как в замедленной съемке. Бумаги, карты пациентов, все разбросано, стул опрокинут. Я поднимаю голову и вижу… стол, беспорядок на столе.

И мой муж. Он стоит сбоку стола, штаны спущены до самого пола. Рубашки нет. Халата нет. Пресс так напряжен, что я вижу, как по нему стекают капельки пота. Он всем телом нависает над столом, упершись руками в столешницу.

Под ним, на столе, распластавшись ягодичными мышцами к верху, лежит ОНА. Ее платье задрано до пояса. Кружевные чулки сползли до колен. Ее бедра бьются об опору стола.

Мир останавливается. Звуки исчезают. Я слышу только нарастающий, как сирена, гул в ушах. Кофе становится невероятно тяжелым в моей руке, но я его держу.

Ее голова запрокинута, глаза закрыты, губы приоткрыты и на них размазанная тёмная вишневая помада. Та самая, что была и на том стакане, который я отправила в урну. Она не видит меня. Она сейчас где-то в своем мире, полном нереального наслаждения.

А он видит.

Сначала он видит меня лишь в отражении стекла шкафа, но не реагирует. Ему не до меня. Он так поглощен этой женщиной, во всех смыслах слова, что просто не отражает то, что я стою прямо в его кабинете.

Я смотрю на его лицо в этом мутном стекле и вижу, как оно постепенно меняется. Удовольствие и расслабленность постепенно рассеиваются. На смену им приходит узнавание. Потом ужас. Глаза расширяются, рот открывается в беззвучном крике. Он перестает совершать поступательные движения, замирает, как статуя. Его руки все еще сжимают ее бедра, но он не торопится смотреть в мою сторону.

Эта доля секунды, пока он все окончательно осознает, и поворачивает голову, длится вечность.

Я стою в дверях. В одной руке держу два карамельных латте. В другой все еще сжимаю ключ. Смотрю на них. На него. На ее идеальную укладку, которая, кажется, даже не растрепалась. На его спину, которую я гладила вчера ночью, думая, что он устал после операции.

И вокруг тишина. Звенящая, мертвая.

Его любовница, кажется, начинает что-то чувствовать. Открывает свои затуманенные желанием глаза.

— Милый, почему ты остановился? — она поворачивает голову. Видит меня. Сначала вздрагивает, сжимается, а потом…

Этот момент я точно запомню на всю жизнь. Она улыбается. Чуть-чуть. Уголками губ. Той самой усмешкой, которая была в регистратуре. Только теперь в ней нет ничего, кроме торжества. Она выиграла. Она это знает. И ей плевать на то, что я стою здесь, что рушится моя жизнь, что я сейчас развалюсь на куски прямо на пороге. Она просто лежит под моим мужем и улыбается мне в лицо.

Я держу стаканы с кофе, словно в них мое спасение. Пальцы свело судорогой, костяшки побелели. Я должна что-то сделать. Закричать. Заплакать. Запустить в них этим кофе. Смять стаканы об их головы. Убить их обоих. Упасть в обморок. Убежать.

Но я стою. Как вкопанная.

Кофе уже не обжигает пальцы. Он стал чуть прохладней. Я чувствую это по тому, как его слабое тепло проникает сквозь картон в ладони. Или это просто кровь отхлынула от рук. Не знаю.

Я вообще больше ничего не знаю. Я не знаю, кто этот мужчина, с которым я прожила шесть лет. Я не знаю, где я. Я не знаю, почему мои ноги не двигаются, почему рот не открывается, почему слезы не текут из моих глаз. Их просто нет.

Он дергается, пытается отстраниться от нее, но штаны мешают. Он теряет равновесие, снова хватается за стол, выбивая из ее горла новый стон, но в этот раз он какой-то болезненный, нервный.

Она проводит рукой по волосам. Секунду смотрит на меня с вызовом, а потом ее лицо меняется. На нем появляется что-то похожее на панику.

— Вероника…, — голос Стаса хриплый, чужой. — Это не то, что ты думаешь...

Глава 6

Вероника

Я смотрю на него. На человека, с которым прожила шесть лет. Который клялся в любви. Который написал заявление на отгул, чтобы “отметить мой день рождения”. Который заказал столик в ресторане и забронировал спа.

На этого голого, жалкого человека, который только что сношался с другой на моих глазах, а теперь пытается оправдываться. “Это не то, что ты думаешь”.

Господи, какая пошлость. Какая чудовищная, непроходимая банальность! Неужели нельзя было придумать что-то оригинальнее?

Во рту металлический привкус. Кажется, я прикусила губу до крови. Или это просто адреналин делает кровь соленой. Не знаю. В голове белый шум. Тело работает на автопилоте.

У меня нет сил кричать. Нет сил плакать. Но руки действуют сами собой. Словно не я управляю ими, а кто-то другой, очень злой и очень решительный.

Я поднимаю кофе.

Медленно.

Стас смотрит на это движение, и в его глазах сначала непонимание, потом страх. Он видит мои руки, видит два стакана с кофе. Все, что я несла ему с любовью несколько минут назад.

— Ника, не надо, — бормочет он, выставляя вперед руки в защитном жесте. — Давай поговорим...

— Поздно. Мы уже поговорили. Очень убедительно.

Я швыряю кофе вперед со всей силы, на которую способно мое обессилевшее тело. Но этой силы оказывается вполне достаточно.

Два стакана срываются, описывают в воздухе плавную дугу. Один врезается прямо в его голую спину. Второй летит в нее, но он успевает отбить его. Я слышу глухой удар картона о его кожу, а потом шипение. Кофе был остывшим, но не ледяным. В нем было достаточно градусов, чтобы обжечь.

Коричневая жидкость растекается по пояснице мужа, заливается в ямочку над копчиком, стекает в ягодичную складку. Горячая карамель смешивается с потом. И растекается под его ногами коричневой лужей, которая выглядит уж сильно неоднозначно, учитывая их положение.

— А-а-а, сука! — орет он. Голос визгливый, незнакомый. Так кричат только от дикой боли. — Горячо же!

Он дергается всем телом, пытаясь смахнуть с себя напиток, но куда там. Кофе везде. На спине, на пояснице, на... в общем, везде.

Капли летят во все стороны. Какая-то часть все же попадает на его любовницу. Она все еще лежит на столе, оттопырив свои ягодичные мышцы, в полной прострации от моего появления.

— Ай! — взвизгивает она, дергаясь.

И тут происходит то, чего не ожидал никто.

Стас, который попытался отшатнуться, замирает на полусогнутых ногах. Его лицо искажается гримасой. Но не от боли ожога. А от другой боли. Глубокой, внутренней, дикой.

— Твою мать! — шипит он сквозь зубы.

Он дергается, пытается сделать шаг назад, но не может. Сначала я не понимаю, что происходит. Почему он не натягивает штаны, не отходит от нее, а потом до меня доходит. Я понимаю, в чем дело. Ее мышцы, сжатые испугом от моего появления и от неожиданного ожога, сомкнулись мертвой хваткой. Она в панике сжалась всем телом и… зажала его.