Она тяжело дышит. Смотрит на меня как на врага. Лицо белое как мел, на лбу выступила испарина.

— Если вы думаете, Татьяна Сергеевна, что я буду спокойно терпеть подобное отношение только потому, что я отдала этому месту столько лет, то вы ошибаетесь, — я делаю шаг вперёд, и она инстинктивно отшатывается. — Хотите от меня избавиться? Отлично. Но тогда подумайте о последствиях. Я не позволю ни вам, ни моему мужу крутить моей жизнью так, как вам вздумается.

— Вероника Игоревна, вы не так поняли...

— А теперь, если это всё, что вы хотели мне сказать, то я пойду, — я отодвигаю стул. — Меня ждут пациенты.

Она открывает рот, но я не даю ей сказать.

— А что до моего мужа…, — я делаю паузу. Смотрю на неё в упор. — Мне плевать, спите вы с ним или нет. Но знайте, что я не буду молчать, если вы с ним решили поиграть моей жизнью.

Я поднимаюсь со своего места. Смотрю на Татьяну Сергеевну, которая, судя по её лицу, не готова была столкнуться с этой моей стороной личности. Всегда покладистая и готовая на всё Вероника Игоревна внезапно превратилась в настоящую фурию. И причина этого всего одна: мой муж, который решил, что я проглочу всё, что он будет вытворять.

— Вы…, — она пытается взять себя в руки, но голос дрожит. — Вы не имеете права так со мной разговаривать.

— Имею, — отрезаю я. Потому что я не ваша собственность. И не его. Я человек. И я заслуживаю уважения на своем рабочем месте.

Разворачиваюсь и иду к двери.

— Вероника Игоревна, — голос у неё тихий, почти умоляющий. — Подождите.

Останавливаюсь. Не оборачиваюсь.

— Я…, — она мнётся. — Я не хотела вас обидеть. Правда. Просто ситуация...

— Ситуация, — перебиваю я, — такова, что ваш лучший хирург совершил нечто непростительное, а вы закрыли на это глаза. А его жена — единственная, кто не побоялась сказать об этом вслух. И вместо того, чтобы поддержать меня, вы решили меня убрать. Потому что так проще.

— Вероника...

— Не надо, — я наконец оборачиваюсь. Смотрю на неё. На эту женщину, которая променяла справедливость на удобство. — Я остаюсь. По вашей милости или по приказу мужа, не важно. Но не забывайте, что я буду смотреть вам в глаза каждый день.

Выхожу в коридор. Закрываю за собой дверь.

Прислоняюсь спиной к стене. Закрываю глаза. Злость распирает меня изнутри. Что они себе позволяют? С чего вдруг они решили, что могут играть моей жизнью так, как им вздумается?

Я разлепляю веки и смотрю по сторонам.

В коридоре никого. Только я и тишина.

Поправляю халат, одёргиваю блузку. Иду к своему отделению.

Ноги несут уверенно, спина прямая. В голове пульсирует мысль:

“Ты справилась, Вероника. Ты не сдалась. Ты выстояла, а теперь возьми себя в руки и покажи всем чего ты стоишь на самом деле”.

Глава 27

Вероника

Заканчиваю с работой, сверяюсь с графиком дежурств. Завтра я должна закончить пораньше, а значит, смогу выкроить время и сходить на консультацию к адвокату, которого сегодня мне предстоит найти.

В голове уже прокручиваю список у кого из знакомых были разводы, кого хвалили, кого ругали. Надо кого-то агрессивного, кто не боится идти напролом. Кто не станет уговаривать меня “сохранить семью” и “дать шанс” потому что такого варианта и быть не может в моем случае.

Глаза болят. Сегодня я провела перед компьютером пол дня, заполняла карты, выписывала рецепты, вбивала анализы. Голова квадратная, тяжелая. Сегодня был какой-то бум пациентов. Как назло, именно сегодня, когда я меньше всего хотела видеть людей, когда каждая улыбка давалась через силу, а каждое “не волнуйтесь, всё будет хорошо” стоили мне капли душевных сил.

Выключаю компьютер. Экран гаснет, и в кабинете становится темнее. Только настольная лампа ещё горит, отбрасывая жёлтый круг на стопку бумаг.

Откидываюсь в кресле. Закрываю глаза. Тишина.

— Давай, Ника, — говорю я себе. — Ты справлялась и не с таким.

Правда. Справлялась. И с ночными дежурствами, когда пациентки поступали одна за другой. И с тяжелыми родами, когда на кону две жизни. И с потерями, когда ничего уже нельзя было сделать. Всегда справлялась.

Но как представлю, что мне нужно вернуться домой, где будет мой муж, сразу становится тошно. Физически. Тошнота подкатывает к горлу, и приходится глотать, чтобы не вырвало.

Я должна вернуться домой. Где он. Где его вещи. Где наша кровать, в которой я теперь не могу спать, потому что каждый раз, закрывая глаза, вижу его голую спину и её размазанную помаду.

— Ладно, — я открываю глаза. — Подъём.

Встаю, потягиваюсь. Спина затекла, шея затекла, всё тело ноет. Переодеваюсь. Снимаю халат, вешаю на вешалку, убираю сменную обувь в шкафчик. Надеваю свои джинсы, свой свитер. Смотрю на себя в зеркало. Бледная, уставшая, под глазами тени.

Выхожу из раздевалки. Иду по коридору к лифту. Шаги гулко отдаются в пустоте. Смена закончилась, почти все разошлись. Только ночная смена скоро заступит, да еще осталась пара дежурных врачей.

Достаю телефон, проверяю сообщения. Ничего. Подхожу к лифту. Нажимаю кнопку вызова. Слышу, как он приходит в движение.

Жду. Смотрю на цифры над дверью. Пять…четыре…три…

Ещё немного, и я буду дома. Приму душ. Закажу еду, потому что готовить нет сил. Найду в интернете адвоката. Позвоню ему. Договорюсь о встрече.

Двери медленно расползаются на моём этаже. Сначала щель, потом шире, потом открываются полностью.

Я смотрю вниз. Автоматически, просто чтобы знать, куда ступать. Натыкаюсь на знакомую обувь. Мужские ботинки, дорогие, кожаные, с характерной царапиной на левом носке. Я сама когда-то зацепилась каблуком, и муж тогда долго ругался.

Поднимаю глаза.

Знакомые ноги. Широкая спина, обтянутая белой рубашкой. Широкие плечи, чуть ссутуленные от кропотливой работы.

Мой взгляд скользит выше, пока не натыкается на затылок. Короткая стрижка, чуть длиннее, чем обычно. Он не успел сходить к парикмахеру. Волосы, которые я гладила тысячу раз.

Мой муж.

Он стоит в лифте, прижавшись почти вплотную к какой-то медсестричке. Она молоденькая, светленькая, с круглыми глазами буквально вжата в стену кабинки, а он нависает над ней, и расстояние между ними такое, что лист бумаги не просунуть.

Я замираю на секунду. Внутри ничего. Ни боли, ни ревности, ни злости. Только холодная, спокойная пустота.

И любопытство. Простое человеческое любопытство: “Ну и как ты теперь будешь выкручиваться?”

Захожу в лифт. Спокойно, неторопливо. Нажимаю на кнопку первого этажа. Отхожу к закрывающейся двери, становлюсь у противоположной стенки.

Девушка видит меня.

Её глаза расширяются так, что, кажется, сейчас выпадут из орбит. Она вжимается в стену, буквально расплющивается, пытаясь стать невидимкой. Потом начинает бить его по плечам своими тонкими, дрожащими ручками. Шепчет что-то ему на ухо быстро, испуганно.

Он сначала не понимает. Стоит, навалившись на неё, расслабленный, наглый. Потом опускает голову так, будто устал, будто его отвлекли от чего-то важного.

Поворачивается ко мне.

На его лице ни тени смущения. Ни тени раскаяния. Только самодовольная, наглая ухмылка. Он скалится своей белоснежной улыбкой.

— Ника? — голос хриплый, с нотками удивления. Играет. — Ты уже собралась домой?

Он говорит это, но не торопится отстраняться от девушки. Она лишь гуще краснеет. Лицо становится багровым, шея красная, даже уши горят. Смотрит по сторонам, явно не зная, куда себя деть, и я уверена, что будь тут окно, она сиганула бы прямо в него, лишь бы сбежать отсюда.

— Вероника Игоревна…, — нервно бросает она, бегая взглядом по кабинке. — Мы... я... он...

— Не надо, — я смотрю на неё. Без злости. Почти с жалостью. — Расслабьтесь. Я не кусаюсь.

Она сглатывает. Дрожит.

Я перевожу взгляд на Стаса. Смотрю на эту картину. Его рука на её талии, его наглая ухмылка, её испуганные глаза. И в груди ничего не происходит. Кажется, там всё умерло в тот момент, когда я застала его с той, силиконовой куклой, в его кабинете.