Несколько человек прыскают со смеху. Кто-то давится, кто-то кашляет, прикрывая рот. Смех нервный, неловкий, но он есть.

Я смотрю на них ледяным взглядом. Медленно перевожу взгляд с одного на другого.

— Аркадий Семенович, я понимаю, у вас возраст и шутки своеобразные, но мне сейчас не смешно, — говорю я тихо. Очень тихо. Но в тишине конфиренц-зала это звучит как пощёчина.

Смех стихает мгновенно. Аркадий Семенович отводит глаза. Анна Борисовна вздыхает.

Главврач стучит ручкой по столу.

— Так, коллеги, давайте посерьёзнее, — говорит она. — Ситуация, мягко говоря, беспрецедентная. Больница стала посмешищем. Вчера вечером мне звонили из министерства. Сегодня утром из городской администрации. Все спрашивают, что у нас происходит. Нужны меры.

— Какие меры? — подаёт голос Анна Борисовна. — Это личное дело сотрудников. Да, неприятное, да, некрасивое. Но формально...

— Формально, — перебивает Татьяна Сергеевна, — у нас был секс на рабочем месте в рабочее время. С участием пациента. С причинением вреда здоровью. С вызовом консилиума. С громким скандалом, о котором уже трезвонят во всех соцсетях.

Я молчу. Слушаю.

Татьяна Сергеевна переводит взгляд на меня. В её глазах читается что-то странное. Не злость, не осуждение. Скорее неловкость.

— В таком случае, почему вы не пригласили сегодня самого виновника этого происшествия, а вызвали меня? — говорю я уверенно, глядя ей прямо в глаза. Она вздыхает, секунду смотрит на меня как-то странно. Затем опускает глаза.

— Вероника Игоревна, поймите меня правильно, — говорит она. — Это вопиющий случай, и как бы мы не хотели оградить вас от случившегося, но вы являетесь участником данного скандала.

— Я? — у меня срывается голос.

— Вы. Находясь в клинке, вы увидели случившееся и вместо того, чтобы оказать пострадавшим первую помощь, вы предпочли предать историю огласке. Такое поведение я считаю неподобающим специалисту вашего уровня. Вы так не считаете?

— Нет. Я так не считаю, — я выдерживаю ее взгляд. — Моя смена была окончена к тому времени, когда я их обнаружила. Плюсом ко всему я нахожусь в непосредственных отношениях с одним из участников происшествия, и я не имела права вмешиваться согласно установленной медицинской этике.

— Вероника Игоревна, но вы же понимаете, какой из-за этого разрозился скандал?

— Понимаю, но и вы должны понимать, что если бы все соблюдали врачебную этику, то этого бы не произошло.

— Вероника Игоревна, в любом случае, я вынуждена огласить вам принятое мной решение, которое поддержали ваши коллеги, — голос заведующей приобретает раздраженные нотки. Она злится, что я не стою с опущенной головой, а смею доказывать ей свою невиновность.

— И что же это за решение?

Глава 21

Вероника

Татьяна Сергеевна смотрит на меня. Выдерживает паузу, а затем произносит то, чего я и так ожидала, но оказалось, что не готова была услышать.

— Вероника Игоревна, во избежание напряженной атмосферы среди коллектива и внутри стен клиники мы вынуждены перевести вас в другой филиал. В другой район. На время, пока не уляжется шум. Возможно, потребуется месяц-другой. А там посмотрим, как поступать с вами дальше.

Я смотрю на неё и не верю своим ушам.

— В смысле меня? — переспрашиваю я. Голос звучит ровно, но внутри закипает лава. — С чего бы именно мне уходить?

Главврач разводит руками.

— Поймите, так будет лучше для всех.

— Для всех? — я приподнимаю бровь. — Для кого именно, для всех? Для вас? Или для меня это должно быть лучше?

— Вероника Игоревна, поймите пожалуйста, нас. Станислав Эдуардович — заведующий отделением. Хороший хирург, опытный врач. Без него отделение развалится. Операции, пациенты, планы... А вы... ну вы же гинеколог. Да, лучший в своем деле, но вас заменить проще, — спокойно проговаривает она.

— Проще? — я смотрю на нее в упор. — То есть он может спать с кем попало на рабочем месте, в рабочее время, на своем столе, а уходить должна я? — меня буквально распирает от несправедливости.

— Вероника Игоревна! — выкрикивает Анна Борисовна. — Не надо так...

— А как надо? — я поворачиваюсь к ней. — Анна Борисовна, скажите мне, как надо! Молча проглотить? Уйти в закат, чтобы не смущать начальство?

Она молчит. Только смотрит с жалостью. И эта жалость бьёт сильнее любых слов.

Татьяна Сергеевна вздыхает.

— Вероника Игоревна, решение уже принято. Две недели вы отрабатываете здесь, потом переводитесь. С вашим мужем мы этот момент тоже уже обсудили. Он считает это решение разумным. Да и в филиале, который мы для вас подготовили, очень хорошие условия. Там пациентов меньше, коллектив спокойный. Вам будет легче.

— Легче, — повторяю я эхом.

Встаю. Опираюсь руками о стол. Смотрю на каждого по очереди.

— Это несправедливо, — говорю тихо. — Вы все знаете, что это несправедливо. Но вам плевать. Вам нужен козёл отпущения. И вы выбрали меня.

— Вероника...

— Я всё сказала, — я разворачиваюсь и иду к двери.

На пороге останавливаюсь.

— Две недели я отработаю. Но запомните, что уволить меня без веской причины вы не можете, заставить подписать документы по собственному желанию тоже. Я буду бороться. И если надо, то дойду до министерства, до суда, до президента. Потому что я не виновата.

Я выхожу из этого ада. Дверь за мной захлопывается. В коридоре делаю глубокий вдох. Сердце колотится где-то в горле. Руки трясутся. Но броня держит.

Делаю шаг, второй и врезаюсь в него.

Стас.

Он стоит у одной из дверей, прислонившись к стене. Вид помятый. Под глазами круги, щетина, рубашка мятая. Но на лице довольная, наглая ухмылка. Он все знает.

— Ну что, Ника? — тянет он, смакуя каждое слово. — Рада, что смогла отделаться испугом? Перевод — это лучшее, что тебе могли предложить. Говорят, там пациентки попроще. И мужики, наверное, понадежнее. Ты же не думала, что я забуду про то, что ты сотворила со мной?

Я останавливаюсь. Смотрю на него в упор. Внутри всё кипит, но внешне спокойствие. Ледяное, прозрачное.

— Знаешь, Стас, — говорю я сквозь зубы, но так тихо, чтобы никто в кабинете не услышал. — Я тебе одного желаю.

Он усмехается, ждёт.

— Чтоб ты в следующий раз застрял в ком-нибудь навсегда, — чеканю я каждое слово. — И ни гинеколог, ни уролог, ни даже проктолог тебе не помог. Чтоб ты так и ходил всю жизнь, сцепленный с кем-то, как собака на поводке. И чтоб это был кто-то очень страшный. И очень вонючий.

Ухмылка сползает с его лица. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но я уже иду дальше.

— Ника! Не смей разговаривать со мной в таком тоне! — орет он мне вслед. Я замираю. Останавливаюсь. Вдох-выдох.

— А то что? — произношу достаточно тихо, но его передергивает от этого вопроса.

— Я ведь могу и по-плохому, — хрипит он. — Я ведь могу попросить оставить тебя здесь, и тогда твоя жизнь превратится в ад. Не испытывай мое терпение. Лучше порадуйся тому, что тебя не уволили, а лишь перевели в другое место.

— Смотри, чтобы после такого решения твоя жизнь не превратилась в ад.

— Силенок не хватит, — нагло ухмыляется он.

— Это мы еще посмотрим, Самойлов. Готовься. Тебя ждут две незабываемые недели.

Я разворачиваюсь. Иду в сторону своего отделения. Чувствую его яростный взгляд на своей спине. Дохожу до лестницы, спускаюсь на свой этаж. Захожу в ординаторскую, закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной и закрываю глаза.

Глава 22

Станислав

Провожаю Веронику взглядом. Эта идеально ровная спина, этот привычный пучок на голове, эти балетки, которыми она цокает по линолеуму, как будто она королева, а не та, на кого сейчас искоса смотрит вся больница.

Ну что, Вероника, решила поиграть со мной в кошки-мышки? Смешно. Ещё не доросла до подобных игр с таким, как я.

Самодовольная ухмылка сама расползается по лицу.