— Ника, — говорит она тихо. — Выйди. Позови кого-нибудь, кто может помочь, — она кивает на Татьяну Сергеевну, которая раскачивается на месте, обхватив себя руками. — Невролога. Психиатра. Кого угодно.

Я уже берусь за ручку двери, когда Татьяна Сергеевна вдруг бросается ко мне.

— Вероника! — кричит она. — Вероника, прости меня! Прости, я не хотела! Я не хотела тебя увольнять! Это Стас! Стас заставил! Он сказал, что тебе здесь не место. А потом он передумал. Попросил оставить. Людмила Петровна, я просто делала то, что просил Стас. Я бы… если бы не вы и не мое уважение к вам, то я бы его наказала. Я бы его уволила, но я не могла же так поступить.

— Таня, — Людмила Петровна хватает её за плечи. — Прекрати устраивать сцены. Ты должна взять себя в руки.

— Людмила Петровна! — выкрикивает она. — Вы же не…., — Татьяна Сергеевна открывает рот, но не успевает договорить.

Людмила Петровна выхватывает стакан с компотом у меня из рук.

А дальше всё как в тумане.

Холодная коричневая жидкость летит в лицо Татьяне Сергеевне. Компот сладкий, липкий.Он стекает по её щекам, по подбородку, капает на халат.

Она замирает.

— Таня, — голос Людмилы Петровны тихий, почти спокойный. — Остановись. Пожалуйста. Остановись. Успокойся и дыши. Легче?

Татьяна Сергеевна смотрит на неё секунду, другую, едва заметно кивает, а потом её глаза закатываются.

Она падает.

Я едва успеваю её подхватить прежде, чем она оседает на пол.

— Боже, — шепчу я. — Боже, что...

— Не паникуй, — Людмила Петровна уже открывает дверь и кричит в коридор. — Срочно! Врача!

Я опускаюсь на колени рядом с Татьяной Сергеевной. Проверяю пульс. Есть, слабый, но есть. Дыхание поверхностное, частое. Зрачки реагируют.

— Обморок, — говорю я. — У неё просто обморок.

Но внутри всё сжимается. Я видела таких пациентов. Когда психика не выдерживает, когда страх и паника переполняют чашу, то их тело отключается. Защитная реакция.

— Врача! — снова кричит Людмила Петровна.

Из коридора доносятся шаги, голоса. Кто-то заглядывает в кабинет, видит лежащую Татьяну Сергеевну, и поднимается крик.

— Срочно невролога!

Я стою на коленях в луже компота, смотрю на свою начальницу и чувствую, как внутри поднимается холод.

Что здесь происходит?

Кто эта женщина, которую я столько лет считала просто строгой, но справедливой начальницей?

В кабинет вбегают врачи. Кто-то отодвигает меня в сторону, кто-то проверяет пульс, кто-то уже разворачивает Татьяну Сергеевну на бок, чтобы она не захлебнулась.

Людмила Петровна стоит у стены, сложив руки на груди.

— Ника, — говорит она тихо. — Не подумай ничего плохого. Просто в свое время Таня очень сильно оступилась, во время лечения пациента и навредила ему. Так сильно, что он сначала остался инвалидом, а потом и вовсе скончался. Это была её родная сестра. Она нарушила всё, что могла нарушить, стараясь сделать как лучше, а в итоге…, — Людмила Петровна делает глубокий вдох, — В итоге Таню отстранили. Ни одна клиника не хотела ее брать на работу и Стас… когда-то давно они вместе учились, дружили. Она пришла к нему, зная кто я и попросила помочь. Он видя ее в таком состоянии начал уговаривать меня.

— Но… она же не стабильна и…

— Я знала, что это риск, но она прошла лечение. Все было хорошо долгие годы, но видимо вся эта ситуация…, — она смотрит на меня. — А теперь иди. Я дальше сама со всем разберусь.

Я поднимаюсь. Ноги не слушаются, руки трясутся. Как под гипнозом выхожу в коридор и тут же врезаюсь в мощную мужскую грудь.

Глава 43

Станислав

Сижу за столом в своём кабинете и смотрю в одну точку на стене. Ника не сдаётся. Она ходит по коридорам с прямой спиной, смотрит на меня так, будто я пустое место. Не плачет, не кричит, не умоляет.

Она просто живёт свою жизнь. Работает, принимает пациенток, улыбается. А вечером закрывается в спальне, и я слышу, как она разговаривает по телефону. Спокойно, деловито, без истерик.

Если она продолжит на меня давить, я сломаюсь. Я не выдержу её ледяного спокойствия, её презрительных взглядов, её колких фраз. Я сломаюсь и подпишу всё, что она попросит. А мне это вообще не на руку.

Тогда как я могу её задобрить?

Да никак.

Ответ приходит сам собой. Потому что это реально так. Она не поддаётся. Не слушает, не идёт навстречу. Ей просто плевать.

И это при том, что её муж едва не остался импотентом. Она должна была бегать вокруг меня с мокрыми тряпками, должна была ухаживать, жалеть. А она даже не спросила, как я себя чувствую после того... инцидента.

Хотя, может, и к лучшему. Не хочу, чтобы она знала, что у меня до сих пор иногда болит так, что аж зубы сводит. Что я вздрагиваю, когда кто-то неожиданно касается меня.

Чёрт!

Провожу рукой по лицу, тру глаза. Я не спал нормально уже несколько дней. Диван убивает мою спину, мою шею, моё терпение.

Резкий, громкий стук в дверь выдергивает из размышлений. Я вскакиваю на ноги. Хочу заорать: “Кто посмел войти в мой кабинет без стука”, но замираю.

На пороге стоит та медсестричка из лифта. Запыхавшаяся, взлохмаченная, глаза круглые, как блюдца. Та самая, которую я прижимал к стенке. Которая потом вылетела оттуда как ошпаренная, когда вошла Ника.

— Станислав Эдуардович! — выдыхает она, хватая ртом воздух. — Срочно!

— Что там? — мой голос звучит твёрже, чем я себя чувствую. Басовито, командирски. Хотя внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия.

— Там... там…, — она заикается, не может выговорить. — Там у Татьяны Сергеевны какая-то посетительница. Невменяемая!

Я хмурюсь. Посетительница? У главврача?

— Я слышала от девочек, — продолжает она, — что она кричала на Татьяну Сергеевну, отчитывала её. Говорят, там чуть ли не до драки дело дошло! А Татьяна Сергеевна так перенервничала, что аж в обморок упала!

— Кто там такой смелый? — я уже хватаю халат со спинки стула, набрасываю на плечи. Чувствую, как внутри поднимается злость. Мало мне проблем с женой, так ещё и какая-то психованная решила устроить цирк посреди больницы.

Она семенит за мной по коридору, едва поспевая за моим размашистым шагом.

— Она кричала на Татьяну Сергеевну, — тараторит медсестра.

— Так, — перебиваю я. — Ты можешь уже сказать, кто она такая? Пациентка или родственница чья-то? На приём к Татьяне Сергеевне всегда идёт запись, там должны быть данные.

— В этом и проблема, — она закусывает губу. — У неё никого нет по записи. Эта... эта сумасшедшая сама ворвалась. Без стука, без записи, без приглашения.

— И что, охрана?

— А что охрана? — она пожимает плечами. — Она просто вошла и всё. Никто не успел среагировать. Девчонки говорят, она такая... внушительная. С характером. Сразу видно, что привыкла командовать.

Внушительная. С характером. Привыкла командовать.

У меня внутри всё холодеет.

— Она реально больная, — продолжает она, не замечая моего состояния. — Раз довела нашего главврача до такого состояния. Там уже врачи, медсестры... Ваша рука точно не повредит, вы же у нас заведующий, у вас голос поставлен. Она сразу умолкнет, когда вас увидит.

Я останавливаюсь посреди коридора. Поворачиваюсь к ней. Смотрю в эти круглые, напуганные глаза, в которых читается откровенная лесть. Она надеется, что я её похвалю. Что скажу: “Молодец, правильно прибежала”.

— Всё, — говорю я жёстко. — Умолкни.

Она замирает. Смотрит на меня, и её глаза становятся на мокром месте. Обиделась. Ну и пусть.

— Или работай, — бросаю я и разворачиваюсь.

Она что-то шепчет за спиной, но я не слушаю. Иду дальше, и каждый шаг даётся тяжелее предыдущего.

“Внушительная. С характером. Привыкла командовать”.

Твою мать.

Влетаю на нужный этаж. Кабинет главврача. Дверь открыта, и там толпится народ. Медсёстры, санитары, кто-то из врачей. Все стоят, заглядывают внутрь, шепчутся.