— Подождите, — говорит он. — Вам плохо? Вы бледная очень. Может, присядете? У вас наверное давление упало.

— Мне не плохо, — говорю я. — Мне уже никогда не будет плохо. Хуже просто уже быть не может. Дальше будет только лучше, обязательно будет лучше.

Он смотрит на меня с недоумением. Потом, видимо, решает, что я не его пациентка и не его проблема, и переходит к делу.

— Простите, я так понимаю вы здесь работаете? — киваю, ком в горле мешает говорить. — Отлично. Простите, вы не подскажете, — он оглядывается по сторонам, словно ища табличку. — Где мне найти Самойлова Станислава Эдуардовича? Мне сказали, он здесь работает. Он хирург и вроде заведующий хирургией.

Я замираю.

Сначала до меня не доходит смысл слов. Просто набор звуков. Самойлов. Хирург. Заведующий. Потом мозг включает обработку, и я чувствую, как губы сами собой растягиваются в странной улыбке.

— Как интересно, — говорю я тихо. Голос звучит чуть ли не весело. — Сегодня все ищут моего мужа.

Мужчина хмурится.

— Вашего мужа? — переспрашивает он, и в глазах появляется неловкость. — Простите, я не знал, что Станислав Эдуардович женат. То есть... это не мое дело. Я лишь хотел сказать...

— Да-да, женат, — перебиваю я. — Мой муж. Собственной персоной. Такой... с золотыми руками. Вы, наверное, именно по поводу его рук и пришли?

Он смотрит на меня с растущим недоумением. Понимаю. Я несу бред. Но остановиться не могу. Нервная система на грани, отсюда столь странная реакция.

— Он сегодня прям нарасхват, — продолжаю я, и в голосе проскальзывают истерические нотки. — Прямо самая яркая звезда отделения, во всех смыслах слова. Так что? Вы тоже к нему по личному вопросу?

Мужчина качает головой. Его лицо становится серьезным, озабоченным.

— Нет, что вы, — говорит он. — Мне... это... моя жена у него на приеме.

Пауза. Я смотрю на него и не понимаю. Прием? У хирурга? Какая жена? Он же прямо сейчас с…

— Я уже больше двух часов жду ее в машине, — продолжает мужчина, и в его голосе звучит искренняя тревога. — Она зашла к нему, сказала, что на полчасика. А ее нет. Я волнуюсь, все ли у нее хорошо. Может, он что-то нашел. Что-то серьезное? Все же он заведующий хирургией. Да и жена сказала, что он лучший в своем деле.

Два часа. Жена. Прием. Лучший в своем деле.

Его слова складываются в целостную картинку. Уродливую, но жизненную картинку. Та самая женщина на столе моего мужа... она его жена?

Я смотрю на этого красивого, ухоженного мужчину с сединой на висках. На его дорогой костюм. На его честные, встревоженные глаза. И во мне поднимается такая волна жалости, смешанной с ледяной, прозрачной злостью, что у меня перехватывает дыхание.

— А как вашу жену зовут? — спрашиваю я так тихо, как только могу. Голос хрипит, ладони потеют. На лицо признаки отступающего шокового состояния.

— Светлана, — отвечает он. — Веретинская Светлана Дмитриевна. А что?

Светлана.

Та самая? Ваниль. Идеальная укладка. Шпильки. Усмешка в регистратуре. Размазанная помада. Задранное платье. И стоны на столе моего мужа? Это правда может быть она?

— Светлана, говорите? — переспрашиваю я, и мой голос звучит странно, певуче. — Такая... в коротком платье. Блондинка. С маникюром, как у кошки?

— Ну да, — мужчина оживляется. — Вроде сегодня в коротком платье пошла. А что? Ей плохо? С ней что-то случилось?

Я смотрю на него. На этого человека, который два часа сидит в машине и волнуется за жену. Который ждет, переживает, представляет себе страшные диагнозы. Который любит её. А она в это время...

— О нет, — говорю я медленно. — Тут вы ошибаетесь. Вашей жене гораздо лучше, чем вы можете себе представить. Честное слово. Возможно, не прямо сейчас, но еще минут десять назад ей было очень хорошо.

Он смотрит на меня, не понимая. В глазах сначала недоумение, потом тревога, и наконец проблеск страшной догадки.

— Что вы имеете в виду? — его голос становится жестче.

Я киваю в сторону коридора, откуда прибежала.

— Кабинет моего мужа прямо за углом. Вы не пройдете мимо. Сразу заметите его. Не уверена, что вам понравится увиденное, но найдете вы свою жену именно там.

Он смотрит на меня еще секунду. Что-то читает на моем лице. Потом резко разворачивается и быстрым шагом идет туда, куда я показала.

Я возвращаюсь на несколько шагов назад. Поворачиваю за угол. Останавливаюсь у стены. Смотрю.

Вот он уверенным, размашистым шагом идет в сторону толпы. Расталкивает ее. Заходит. Тишина. Секунда. Две. Три.

А потом оттуда раздается такой ор, такой мат, такой крик, что еще чуть-чуть и у меня лопнут барабанные перепонки.

Я слышу всё. Испуганный, срывающийся голос Стаса. Истеричный, заходящийся в визге голос той самой Светланы. И низкий, страшный, звериный рык мужчины. Он орет так, что стены дрожат. Слова не разобрать, но интонации говорят сами за себя. Там, кажется, убивают. Там рвут на части. Там происходит что-то, что не снилось даже сценаристам самых жестоких драм.

Я прислоняюсь спиной к стене. Холодная краска приятно холодит спину. Ноги подкашиваются, и я медленно сползаю вниз, пока не оказываюсь сидящей прямо на полу. На грязном больничном полу, по которому час назад ходили сотни ног.

Крики из кабинета не стихают. К ним добавляются новые голоса: медсестры, санитарки, кто-то пытается их разнять, кто-то вызывает охрану. Шум стоит невообразимый.

А я сижу на полу, прислонившись к стене, и начинаю мелко трястись.

Сначала плечи. Потом руки. Потом все тело бьет крупная дрожь, от которой стучат зубы.

Это не смех. Это не плач. Это просто организм сдает назад. Адреналин, который держал меня последние полчаса, резко отступил, и теперь меня трясет, как в лихорадке.

Я сижу в коридоре, поджав ноги, обхватив себя руками, и молчу. Мимо пробегают люди. Кто-то бросает взгляд, кто-то не замечает.

Где-то там, за углом, чужой муж избивает любовника своей жены. Где-то там орет Светлана, у которой только что рухнула идеальная жизнь. Где-то там Стас голый, с кофе на спине и с зажатым членом пытается объяснить разъяренному мужчине, что он тут ни при чем.

А я сижу на полу и трясусь.

И почему-то мне смешно. Дико, истерически смешно. Я зажимаю рот рукой, чтобы не засмеяться в голос, но смех рвется наружу, перемешиваясь со слезами, и получается какая-то жуткая какофония звуков.

Глава 9

Вероника

Я сижу на холодном кафельном полу больничного коридора. Спина мерзнет, руки ледяные, но встать нет сил. Я просто сижу и смотрю в одну точку на стене, где отслаивается краска.

Из-за угла доносятся крики. Ор стоит такой, что, кажется, скоро лампы начнут падать. Светлана визжит так, что закладывает уши. Стас орет матом. Третий голос, мужской, низкий, рычит что-то нечленораздельное. К ним присоединяются голоса медсестер, санитарок, кажется, судя по голосам, туда пришел даже главврач.

А я сижу.

На мгновение всё погружается в тишину, а уже через несколько секунд рядом со мной кто-то садится на корточки. Я поднимаю глаза и вижу его. Того мужчину. Дорогой костюм теперь мятый, галстук съехал набок, на лбу испарина. Он смотрит на меня с какой-то странной смесью усталости, облегчения и горькой иронии.

— Любопытное кино я увидел, — говорит он тихо. Голос хриплый.

Я смотрю на него и не знаю, что ответить.

— Они живы? — спрашиваю я, кивая в сторону кабинета мужа. — Мне стоит вызвать реанимацию, или уже поздно?

Он усмехается.

— Думаю, реанимация им нужна для другого, — говорит он. — Для воскрешения совести например. Но это, кажется, даже ни одна реанимация не умеет.

— Они… всё еще? — я киваю на дверь, откуда доносится особенно громкий вопль Светланы.

— По всей видимости, — отвечает он. — По-крайней мере, когда я уходил все было без изменений.

— Как-то долго они.

Он молчит. Смотрит на меня, потом протягивает руку. В руке носовой платок. Белый, накрахмаленный, явно из набора для настоящих мужчин. Такие сейчас только в дорогих магазинах продают.