— Я могу достать показания чуть ли не всей больницы, — говорю я уверенно. — И у меня есть… фотографии. Я сделала их в тот день, когда застукала их вместе.

— И на них…, — Вера Павловна вопросительно изгибает бровь.

— На них мой муж и его любовница. В процессе…

— Вероника Игоревна, я вам поражаюсь, — она откидывается на спинку стула, сплетая пальцы рук в замок. — По всей видимости, профессиональный врач в вас никогда не дремлет, и умеет принимать хладнокровные решения. Многие женщины своего имени не могут вспомнить в таких ситуациях, а вы не просто сделали фотографии, вы мыслили иначе. Как настоящий врач. Так что теперь можете ничего не бояться. Мы сделаем все, чтобы вас не только развели, но и чтобы ваш муж выплатил вам немалую компенсацию за содеянное.

Странно слышать от адвоката: “не бойтесь”. Но я киваю.

— И что я должна делать дальше? — спрашиваю я.

— Особо ничего. Я подготовлю исковое заявление в суд, раз ваш супруг против развода. Соберу документы, запрошу свидетельские показания, данные с камер. Думаю, через несколько дней мы сможем подать в суд.

— И вы думаете, что мой муж спокойно отнесется к этому, когда получит уведомление?

— Скорее всего нет. Он будет вне себя от ярости, — она складывает руки на столе. — Но это не страшно. Его эмоции — его проблемы. А суд — не поле боя, это процесс. А в процессе главное не эмоции, а факты. И в вашей ситуации факты на нашей стороне.

— Спасибо, — говорю я.

Она кивает.

— Приходите через два дня, и не забудьте принести с собой документы.

Глава 37

Вероника

Иду домой. Вечерний город встречает меня огнями витрин и шумом проезжающих машин. Люди спешат по своим делам, а я иду к мужу, который спит в гостиной на неудобном диване и считает, что я его собственность.

Останавливаюсь у подъезда. Поднимаю голову. В окнах горит свет.

Стас дома.

В голове прокручиваю встречу с адвокатом. Вера Павловна говорила уверенно, спокойно, профессионально. Она начнёт дело. Она разведёт нас. Но удивительно, что у меня внутри ничего не ёкает. Ни страха, ни сомнений, ни сожалений.

Я словно принимаю всё это как должное. Как логическое завершение нашего брака. Как то, что неизлечимо больной пациент рано или поздно умирает. Точно так же, как умер и мой брак.

В какой-то момент ты просто понимаешь, что спасать уже нечего. Органы отказали, кровь не циркулирует, сердце не бьётся. Осталось только констатировать смерть и подписать свидетельство.

Захожу в подъезд. Лифт поднимает меня на нужный этаж. Двери открываются, и я выхожу на знакомую до боли лестничную клетку.

Достаю ключи. Открываю.

Захожу в квартиру. И в нос сразу бьет запах жареного лука и мяса. Он готовит. Умеет, когда захочет. Раньше он часто баловал меня своими ужинами, особенно в первые годы. А потом как-то перестал. Говорил, что устаёт на работе, что ему нужен отдых, что женщина должна радовать мужчину едой, а не наоборот.

Снимаю обувь. Наклоняюсь, чтобы поставить кроссовки на полку, и мой взгляд останавливается на знакомых ногах. Мужские, в домашних тапках, с тёмными волосками на пальцах.

Прикрываю глаза. Стараюсь держать себя в руках. Выпрямляюсь.

— Где была? — спрашивает Стас со сковородой в руках. На ней еще шипит мясо, лук и что-то ещё, что невозможно разобрать.

— Ездила по делам, — отвечаю я, вешая куртку на вешалку. — А что?

— Ника, — его голос вдруг смягчается, становится почти ласковым. Он поворачивается ко мне, и я вижу, как он пытается изобразить заботу. — Ты же ничего не натворила?

Он изгибает бровь. Вопросительно, с лёгким прищуром. Этот жест я знаю много лет. Он так делает, когда хочет казаться добрым и понимающим. Когда хочет, чтобы я расслабилась и выложила всё как на духу.

— А что я должна натворить? — я смотрю на него в упор, складывая руки на груди. — Или ты боишься, что я найду себе любовника, да погорячее?

— Ника! — его голос взлетает на октаву выше.

— Что? — я не отвожу взгляда. — Тебе можно, а мне нет?

— Тебе нет! — рычит он, и в его глазах вспыхивает темный огонь. — Ты моя жена. Ты не имеешь права.

— Ты уверен?

Я делаю шаг вперёд. Подхожу ближе. Он инстинктивно отступает на шаг назад. Сковорода в его руке чуть наклоняется, и я вижу, как жир стекает по краю.

— Что за двойные стандарты, Стас? — я слегка повышаю голос. — Ты можешь спать с кем попало в своем кабинете, в рабочее время, прямо на столе, при всех, а я не могу даже поговорить с кем-то? Не могу начать устраивать свою личную жизнь?

— Вероника, пожалуйста…, — его голос становится тише. Он перекладывает сковороду из одной руки в другую, делает шаг ко мне. — Давай всё обсудим ещё раз. Как взрослые люди. Сядем, поговорим. Мы еще можем спасти наш брак.

— Нам нечего обсуждать. Наш брак не реанимировать.

Я прохожу мимо него. Иду в сторону своей комнаты. Уже берусь за ручку двери, но что-то заставляет меня остановиться.

Оборачиваюсь. Смотрю на него. На такого домашнего, с этой сковородой, в этой домашней одежде, которую мы вместе выбирали буквально за месяц до всего этого кошмара. Именно таким я помню его в начале наших отношений. Внимательного, заботливого, любящего.

Гоню эти мысли. Не сейчас. Не после всего.

— И еще…, — говорю я, и мой голос звучит ровно. — Я была у адвоката. Я подаю на развод.

Он замирает. Сковорода в его руке наклоняется.

— Где ты была? У адвоката? — его голос срывается на хрип. — Я не ослышался?

— Не ослышался, Стас. Я не шутила и не пыталась угрожать тебе, когда говорила про развод. Я была серьезна.

— Вероника, мы можем всё решить мирно, — он делает шаг ко мне, протягивает свободную руку. — Мы можем...

— Не можем, — перебиваю я. — Уже не можем. Ты сказал, что не будешь разводиться. А я не буду уговаривать тебя, и в сотый раз говорить о том, что это неизбежно. Что я не передумаю. Значит, у нас только один вариант — через суд.

— Вероника...

— Готовься, — я смотрю на него холодно, безжалостно. — И поищи себе адвоката. Потому что я не буду той покладистой женой, которой была раньше. Я буду судиться. И я заберу у тебя всё, что принадлежит мне по праву.

Разворачиваюсь. Захожу в комнату. Закрываю дверь.

Слышу, как он что-то говорит, но слов не разобрать, только злое, приглушённое бормотание. Потом шаги. Тяжёлые, злые. И удар сковородой о раковину. Звон металла, грохот, эхо по всей квартире.

Он злится. Он вне себя от ярости. Он не ожидал, что я пойду до конца.

Прислоняюсь спиной к двери. Закрываю глаза. Сердце колотится где-то в горле. От страха, от адреналина, от осознания того, что я только что сделала, но я не отступлю. Я не прощу его. Не закрою на все глаза. А значит, выход у нас только один.

Глава 38

Вероника

Раздеваюсь. Механически снимаю свитер, джинсы, надеваю домашние штаны и легкую футболку. Сажусь на кровать. Прислушиваюсь.

Слышу, как Стас уходит с кухни. Как хлопает дверь в гостиную, как он включает телевизор на полную громкость, чтобы насолить мне, потому что знает, что я не люблю, когда он так делает. Как же это по-детски глупо.

Ну и пусть.

Я жду ещё несколько минут привыкая к шуму телевизора за стеной. Потом выхожу из комнаты. Иду на кухню.

На столе стоит его нетронутый ужин. Сковорода валяется в раковине. На полу лужица жира и несколько кусочков мяса. Игнорирую. Я больше не буду ему прислуживать. Пусть сам убирает за собой.

Открываю холодильник. Достаю йогурт, нарезаю хлеб, намазываю маслом. Наливаю себе чай. Быстрый ужин. Без изысков, но сытный, чтобы не голодать до завтрашнего утра. Сажусь за стол, начинаю есть.

Телевизор всё так же орёт из гостиной. Какая-то комедия с закадровым смехом. Искусственный, дурацкий смех, от которого хочется выть.

Доедаю. Мою посуду. Иду в ванную.

Горячая вода льётся на плечи, смывает усталость, смывает запах больницы, смывает его голос, его лицо, его “Вероника, пожалуйста”.