Они в ловушке.

Голый мужик с кофе на спине, и коричневой лужей у ног, стоящий над столом. И девица с размазанной помадой, распластанная на этом столе, причем они до сих пор…как бы это деликатно выразиться…в процессе совокупления. И никто из них не может это прекратить.

— Расслабься! — рявкает он на нее, забыв про всякую романтику. — Ты меня зажала! Отпусти!

Она в панике, таращит глаза, пытается отодвинуться, но каждое движение вызывает у него новый стон боли.

— Я не могу! — визжит она. Голос тонкий, истеричный. — Я боюсь! У меня спазм! Я читала про такое!

— Расслабься, мать твою, раз читала! — орет он. Пытается сделать шаг назад, дергается, и его лицо искажается такой мукой, что даже мне становится не по себе. — Твою же… больно!

Я стою и смотрю на этот цирк. На этого голого мужчину, который пять минут назад был моим мужем, а теперь напоминает пойманного зверя в капкане. Его глаза мечутся по комнате в поисках спасения. Он видит меня.

— Ника! — орет он, забыв про гордость, про достоинство, про всё. В его голосе теперь только животный страх и боль. — Пожалуйста. Помоги! Вызови кого-нибудь. Скорую! Хотя нет. Не зови никого. Давай лучше ты. Ты же гинеколог! Сделай что-нибудь! У неё спазм! Это же по твоей части!

Глава 7

Вероника

Я медленно расправляю невидимые складки на свитере. Провожу рукой по волосам, убирая прядь с лица. Смотрю на эту скульптурну "воссоединившихся".

По моей части. Ах вот как? Теперь это по моей части?

В коридоре уже слышны шаги. Много шагов. Топот. Голоса. На крики сбегается персонал. Они стоят в дверях его кабинета. Кто-то кричит: “Что случилось?”, кто-то: “Вызывайте реанимацию!”, кто-то просто матерится.

— Помочь? — переспрашиваю я ледяным тоном. Голос звучит ровно, спокойно, почти скучающе. Достаю телефон. — Станислав Эдуардович, ну что вы? — поднимаю телефон вверх и делаю несколько фотографий.

— Ника! Че творишь?! — орет он.

— Хочу запечатлеть на память для вашего будущего. Потом распечатаете пару кадров и поставите на тумбочку у кровати. Будете смотреть и с умилением вспоминать, — мой голос полон спокойствия.

— Ника, дорогая, прошу, давай не сейчас, — шипит он сквозь стиснутые зубы, и смотрит на меня с надеждой. — Ты же гинеколог.

— Я гинеколог, да, — продолжаю я, делая шаг ближе к ним. Останавливаюсь, чтобы не заляпать балетки в кофе. Привстаю на носочки. Осматриваю, насколько это возможно. Горло сжимает от горечи и отвращения. — Но я, знаете ли, не по этой части, Станислав Эдуардович. А вы вроде как хирург. Вот и решите столь неординарную задачу сами.

— Ника, пожалуйста! — его голос срывается на хрип. — Мне же больно! Персонал смотрит. Давай же.

— А мне не больно? — спрашиваю я тихо. — Тебе было больно, когда ты... когда ты... её в своем кабинете? Когда она стояла в регистратуре и усмехалась мне в лицо? Я думала, что ты готовишь мне “сюрприз” на день рождения.

— Твой день рождения? — его лицо искажается. Он вопросительно приподнимает одну бровь.

— Как здорово. То есть ты забыл о нем. Получается, что твой выходной, который ты взял, был не для того, чтобы сделать мне сюрприз, а для нее? И спа, и ресторан… все это предназначалось ей?

Он открывает рот, но не находит слов.

Я смотрю на девицу. Она лежит, вжав голову в плечи, и тихонько всхлипывает. Жалкое зрелище. Идеальная укладка сбилась, помада размазалась по щеке, тушь потекла.

— У дам легкого поведения, — говорю я задумчиво, возвращая себе маску профессионала, — бывают такие психосоматические реакции вроде вашей. От страха, знаете ли. Или от стыда. Хотя, судя по вашей позе и месту, стыд вам незнаком, — бросаю я, глядя ей прямо в глаза. — Но страх да. Испугались вы знатно.

— Вероника! — рявкает он, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Помоги! Это не шутки!

— А я и не шучу, — пожимаю плечами. — Я вообще не знаю, как купировать это в полевых условиях. Вам нужен другой специалист. Либо спасатель МЧС. Либо...

Я делаю паузу. В голову приходит идея. Злая, жестокая, но какая же сладкая.

— Либо можете воспользоваться скальпелем, — говорю я сладко. — Он же продолжение вашей руки, разве нет? Хирург вы или кто? Думаю, вы знаете, что нужно отрезать, чтобы освободиться. Вопрос только в том, что именно. Вариантов, в общем-то, у вас не так много.

Его лицо бледнеет. До него доходит смысл моих слов.

— Ты с ума сошла? — шепчет он.

— Я? — я улыбаюсь. Улыбка выходит кривая, страшная, но искренняя. — Нет, это вы, кажется, сошли с ума, когда решили, что можете спать с кем попало в своем кабинете, пока я стираю ваши рубашки и ношу вам кофе.

За моей спиной уже собралась толпа. Я слышу ахи, охи, сдавленные смешки. Кажется, там и Надя с поста, и Лена, и даже Валентина Петровна из регистратуры прибежала. Отлично. Пусть видят. Пусть запомнят.

— Сами справитесь, — говорю я громко, чтобы все слышали. — У вас же руки золотые. Все отделение теперь знает, какие у вас руки. И не только руки, как выяснилось.

— Вероника, — хрипит муж, искоса поглядывая на тех, кто уже здесь, и наблюдает за этой сценой. — Я же нормально тебя прошу.

— Конечно. И я с радостью тебе помогу, но… ой, а у меня смена закончилась пять минут назад, — улыбаюсь я, пока внутри все содрогается. — Кажется, уже не получится. Но ты не переживай. Я вас так не оставлю. Я же не злыдня какая-то. Я все же твоя жена.

Я разворачиваюсь. Медленно, с достоинством, словно на подиуме, а не в залитым кофе кабинетом, выхожу в коридор и, насколько у меня хватает сил, кричу:

— Срочно! Все, кто свободен, срочно в кабинет Станислава Эдуардовича! Здесь требуется неотложная помощь!

Толпа смеется, перешептывается, врачи всей клиники сбегаются к его кабинету. Кто-то фотографирует, осторожно высунув телефон из кармана, чтобы было незаметно. Кто-то стоит, прикрыв рот рукой.

— Вероника! — слышу я, как орет мой муж. — Я тебя уничтожу!

Но я уже не слушаю. Я иду по коридору. В голове пустота и звон. Только одна мысль пульсирует где-то на периферии: “Я только что посоветовала мужу отрезать его половой орган скальпелем. В присутствии коллег. Опозорила его на всю больницу. Я сошла с ума. Или наоборот, только сейчас начала приходить в себя”.

За спиной крики, чей-то истерический смех. Кто-то уже вызывает врачей с другого этажа. Кто-то, судя по возне и крикам, пытается помочь. А я иду к выходу, и каждая клетка моего тела дрожит от освобождения.

Глава 8

Вероника

Я иду по коридору, не разбирая дороги. Ноги несут сами, глаза ничего не видят. Перед глазами всё еще стоит та картина с голым Стасом, с перекошенным лицом девицы, с ее размазанной по лицу помадой. Это кино будет прокручиваться в моей голове до конца жизни, я знаю.

Коридор больницы бесконечный, как тоннель в метро. Лампы дневного света мигают, создавая эффект замедленной съемки. Я иду, но кажется, что стою на месте.

И тут удар. Я врезаюсь во что-то твердое, живое, большое.

Чьи-то руки хватают меня за плечи, удерживая от падения. Я поднимаю глаза и вижу мужчину. Высокий, подтянутый, дорогой костюм, идеально выглаженная рубашка. Даже в моем полуобморочном состоянии я замечаю, что его костюм сидит идеально. Он явно не с рынка. Лицо красивое, но усталое, с глубокими морщинками у губ и легко, едва заметной сединой на висках. Глаза встревоженные, внимательные.

— Осторожнее, — говорит он мягко, но руки с моих плеч не убирает. — Вы не ушиблись?

Я смотрю на него невидящим взглядом. Ушиблись? Если бы. Меня только что убили, расчленили и собрали обратно в неправильном порядке. Подумаешь какие-то ушибы.

— Всё нормально, — мой голос звучит как у робота. — Извините.

Я пытаюсь вывернуться из его рук, пойти дальше, но он не отпускает. Смотрит внимательно, с профессиональной тревогой. Врач? Или просто хороший человек?