— Директора, — эхом отозвался я. — Сергея Стоянова.

Блэквуд покорно кивнул.

— А ты как там оказался? — спросил я, наклоняясь, чтобы заглянуть ему в лицо.

— Меня завербовал Павел. Я проходил у него интернатуру, когда он еще практиковал, до того, как из-за проблем и обвинений его лишили медицинской лицензии. Во время работы там я и узнал о директоре и Катарине. После этого Иван из кожи вон лез, чтобы с ней познакомиться. Считал ее своим билетом к большим деньгам. Возомнил, что станет главой семьи Стояновых после смерти Сергея.

Я кивнул.

— Ясно. Хорошо.

Я снял пистолет с предохранителя.

— Стой! Разве ты не хочешь узнать больше? — Блэквуд лихорадочно озирался, ища способ продлить свою жалкую жизнь.

— Не особо.

— Стояновы заправляют не только «Святой Обителью», — выпалил он.

Я замер и чуть опустил дуло.

— Говори.

— Они управляют множеством таких учреждений. Можно подумать, что «Святая Обитель» — единичный случай, лишь одно чудовищное место, существование которого стало возможным лишь благодаря отцу Варгасу и его влиянию в округе… Но всё началось даже не в Италии. Всё началось в Болгарии, а Сергей просто перенёс эту систему сюда. Таких «Святых Обителей» существует немало. В маленьких забытых городках, повсюду. В Италии, Франции, Хорватии, Испании. В некоторых местах это продолжается уже двадцать лет.

Я глубоко вдохнул, и в груди заклокотало. В этот миг я почувствовал свое сердце — орган, который давно считал мертвым. И теперь оно болело. Болело от одной мысли о других подобных лечебницах и исчезающих беременных женщинах.

Горло сдавило тугим кольцом напряжения.

— Где еще? — процедил я. — На юге?

Блэквуд торопливо закивал. Он обрадовался, что я заинтересовался информацией, наспех вываленной ради времени.

— Да, я собирал карты некоторых пациенток и протоколы лечения...

— Почему ты торчал там так долго? — перебил я, поднимаясь и нависая над ним. — Ты врач. Твоя работа — не навредить, забыл?

Блэквуд стрельнул глазами вправо-влево, ища возможность уйти от этого простого вопроса, а затем пожал плечами:

— Эти женщины всё равно бы пострадали, помогал бы я им или нет.

Боль в груди усилилась. Знакомая отговорка. Именно так я оправдывал собственную профессию. У нас с Блэквудом было больше общего, чем мне хотелось бы думать, и это пиздец как угнетало.

— Кроме того, препараты, которые я там разрабатывал, получив полную свободу действий... они изменили бы жизни жертв, — продолжил он.

— Каким же образом?

— Возможность забыть то, что не хочешь помнить, стереть это. Завестись от брошенной в напиток таблетки; вместо того, чтобы сопротивляться, она сама бы этого захотела. Жертва обрела бы власть...

Выстрел прозвучал внезапно — вспышка во тьме.

Тело откинуло назад, на окровавленный ковер, прямо на ошметки его больного, извращенного мозга.

Я выпрямился. Лишь сейчас я отстранённо отметил, что дышу тяжело.

Меня разъедала ярость. К горлу подкатила тошнота. Мне нужно было узнать больше. Голову заполнило гнетущее предчувствие, закручиваясь всё туже.

Я вышел из спальни, пропитанной запахом крови и металла, и пошёл через квартиру, пока не нашёл кабинет Блэквуда. Он был до отказа заставлен коробками. В углу стоял небольшой письменный стол, рядом с которым находилась открытая коробка и ноутбук. Судя по всему, врач перебирал архивы и систематизировал данные. Искал озарения в старых медкартах. Я уставился на коробки. Большие, под формат А4, какие обычно используют в офисах. На вид их здесь было штук пятьдесят, а за ними высились еще ряды.

Я щелкнул выключателем. Блэквуда я застрелил из пистолета с глушителем. Полицию никто не вызовет. Время у меня есть. Спрятав оружие в кобуру, я потянулся к первой коробке на самом верху стопки, сдернул ее и открыл.

Мне необходимо было знать.

Сквозь жалюзи в кабинете Блэквуда уже пробивался рассвет, когда я добрался до последних нескольких коробок. Глаза слезились, а всё внутри онемело. Онемело от ужаса при виде нескончаемого списка имен пациенток, которых семья Стояновых использовала и истязала в учреждениях, подобных «Святой Обители».

На некоторых ставили эксперименты; это были пожилые пациенты, чьи родственники оплачивали их содержание. Они проводили нелегальные клинические испытания запрещенных веществ и продавали информацию — включая формулы производства препаратов — тому, кто больше заплатит.

А еще там были девочки-подростки. Те, кто поступал туда беременными, рожал детей, которых тут же продавали на черном рынке. Если мать приходила в себя, но ее разум оставался достаточно затуманенным, чтобы не осознавать произошедшее, она оставалась в лечебнице, пока ее снова не обрюхатят. И этот цикл повторялся, пока она не умирала или ее не убивали, после чего у нее изымали органы.

За свою жизнь я насмотрелся ужасов. Бомбы, сброшенные на гражданские больницы, целые семьи, убитые за кухонным столом, тела, изрешеченные пулями. Я видел зло в его чистейшем виде и был достаточно наивен, чтобы полагать, будто меня уже ничем не пронять.

Я ошибался.

В голове стояла кромешная тьма; я потянулся закрыть коробку и случайно смахнул со стола одну из последних. Содержимое веером разлетелось по полу. После прочитанного в этих записях мне казалось, будто тьма проникла внутрь меня. Будто запятнала саму душу… а ведь я с юных лет знал, что дорога мне прямиком в ад. Шекспир был прав.

Ад пуст, все бесы здесь.

Я буквально кожей ощущал присутствие самого Дьявола, наблюдающего за мной во время чтения.

Нужно убираться отсюда.

Наклонившись, я сгреб папки обратно в коробку. Пальцы, всё еще обтянутые тонкими латексными перчатками, которые я надевал на заказные убийства, слушались плохо.

Бумаги здесь оказались старее остальных, некоторые даже заполнены от руки.

Если слить всё это полиции, они что-нибудь предпримут? Проведут расследование или замнут дело? Я почти не верил в систему правосудия. У таких семей, как Стояновы, везде есть связи. Они бы ни за что не смогли так долго проворачивать свои дела, не подмазав нужных людей. Нет, полиции это доверять нельзя. Ни в коем случае.

Эти коробки нужно передать моему хакеру. Джада найдет нужных людей, чтобы обработать всю эту информацию, имена и локации. А потом решим, как с этим поступить. Один из вариантов — пойти в прессу и поднять ебаный шторм. Так полиция окажется под жестким давлением общественности и вряд ли сможет просто отмахнуться.

Нужно было что-то сделать ради всех тех имен, что лежали в этих коробках. Ведь за каждым именем стоял человек. Пусть я и сам был монстром, но существуют черты, которые нельзя переступать, и закрыть глаза на этот кладезь мерзостей я не мог.

Я поднял листок, лежавший у самого ботинка, и присмотрелся. Там было указано имя женщины, возраст, даже адрес. Именно адрес и привлек мое внимание. Это было далеко отсюда, на юге. Недалеко от Неаполя.

Пробежавшись глазами по листу, я зацепился за логотип больницы в верхнем углу.

Голубь, летящий сквозь лавровый венок.

Я замер. Вот оно. Вот. То, что я так долго искал. То, что мне нужно было увидеть в реальности, а не только в пыльных воспоминаниях.

Дыхание перехватило, и даже сердце, казалось, перестало биться, когда я вглядывался в знакомый логотип. Я годами периодически смотрел на него, пытался что-то разузнать сам, нанимал для этого других. Охотился за любой информацией об этой эмблеме, но каждый раз оставался ни с чем. Когда много лет назад я в бешенстве покинул дом дяди, то забрал блокнот с записями матери, но оставил письмо из больницы.

Я уже начал думать, что этого места никогда не существовало. Что память подвела меня. Что я был злым, растерянным подростком и просто перепутал название, цвет или какие-то детали.

Но нет. Я не ошибся. Оно было прямо здесь, в точности таким, каким я его помнил.