Через полчаса я уже вносил девушку в смотровую; Филиппа — одна из тех, с кем я служил целую вечность назад, — закрыла дверь и смерила меня взглядом.

— Ты не звонишь, не пишешь, а потом присылаешь эсэмэску с парковки, что тебе нужна помощь с раненой женщиной? Масс, ты ведь в курсе, что в больнице есть свои правила, да?

— Которые не распространяются на эту пациентку, — огрызнулся я; мое терпение, истощенное дерьмом последних дней, грозило вот-вот лопнуть. — Она получит всё необходимое, и прямо сейчас, или я выйду в зал ожидания и прикончу любого, кто стоит перед ней в твоей гребаной очереди. Ясно?

Филиппа вздохнула.

— Более чем. Как думаешь, зачем я тайком провела тебя сюда? Клади ее на кушетку.

Я осторожно опустил Катарину на застеленную бумагой кушетку в углу и накрыл ее ладонь своей, чтобы сохранить хоть какой-то физический контакт во время осмотра.

Филиппа с любопытством покосилась на этот жест, но мудро промолчала, измеряя Катарине пульс и давление.

— Она под воздействием какого-то препарата. Довольно сильного. Седативного, возможно?

— Раньше она была на ногах и спокойно ходила, — добавила я, надеясь, что это поможет.

— Возможно, у неё выработалась некоторая устойчивость к препарату, но в итоге он всё равно подействовал. Что ещё она принимает? Есть какие-нибудь лекарства на постоянной основе?

— Какое-то время она принимала карбидопу и леводопу.

Филиппа нахмурилась.

— У неё диагностирована болезнь Паркинсона?

Я покачал головой.

Филиппа укоризненно цокнула языком.

— Тогда какого черта ей вообще назначили эту комбинацию? Это буквально может вызвать психоз у пациентов, которым препарат не нужен. Спутанность сознания, проблемы с памятью, провалы во времени, кошмары, паранойя, голоса в голове — и это еще не всё...

— Голоса в голове? — перебил я.

Филиппа кивнула.

— Такая комбинация может спровоцировать психотический срыв, от которого некоторые так и не оправляются. Вызвать симптомы, похожие на психоз; это колоссальный риск. Зачем она их принимала? Кто вообще мог такое выписать?

— Я не знаю, ясно? Я не знаю почему, но я это выясню. Она какое-то время их не пила и казалась в норме, — ответил я. Если не считать голосов.

Филиппа подошла к ящику и достала шприц и жгут.

— Я возьму полный анализ крови и проверю на всё, что только смогу придумать. Для начала. Кроме того, поставлю капельницу с физраствором. У нее обезвоживание, и, возможно, она не ела несколько дней.

От этих слов живот скрутило. Тот ублюдок в церкви морил моего ангела голодом. Лишал ее еды и воды, держал взаперти — и это после того, как она провела в таких же условиях три гребаных года. В груди заклубилась черная ярость, такая же холодная и темная, как дым, поднимавшийся над горящей «Святой Обителью» и уносивший с собой все улики преступлений Павла, Варгаса и Бенедикта.

— Что я могу сделать? — хрипло спросил я.

Филиппа настороженно посмотрела на меня. Я нависал над ними, сжимая кулаки так сильно, что на ладонях выступила кровь.

— Иди и немного остынь. Возьми кофе или ледяной воды. Попробуй матча из кафетерия. Мы здесь надолго, — резко бросила Филиппа.

Я отвернулся. Раздражение не оставляло мне ни малейшего желания отвечать вежливо. Я успел сделать всего два шага, когда она рявкнула:

— А ну стой! Ты являешься в чёртову больницу, истекая кровью… Это что вообще? Ножевое ранение? И даже не думаешь дать себя осмотреть?

Я опустил взгляд на своё бедро. Точно.

— Это не ножевое ранение, — невозмутимо ответил я. — Огнестрел.

Очевидно, пока я стоял над Катариной, кровь уже натекла лужей вокруг ботинка.

— Масс. — Казалось, терпение Филиппы было на исходе. Она встала прямо передо мной и смерила меня взглядом с головы до ног. — Что ты творишь? Ловишь пули? Мотаешься по городу с женщиной без сознания? Я даже не буду спрашивать про сутану или следы пожара... Ты всё еще занимаешься этим дерьмом? Тебе по-прежнему плевать, выживешь ты или умрешь?

На последнем слове её голос дрогнул. Она всегда была такой — слишком эмоциональной. Доброе сердце, скрытое под оболочкой хладнокровного и рассудительного врача.

— Не плевать. Я здесь, потому что мне, наконец, стало не плевать, — тихо ответил я.

Филиппа вздохнула.

— Месть?

Я покачал головой.

— Она. Эта женщина. Она мне небезразлична — настолько, что...

Я не знал, как закончить фразу. Это был фундаментальный сдвиг, затронувший саму душу. Я так долго жил с пустотой внутри, зная, что конец всегда находится на расстоянии одной фатальной ошибки. И по большей части радовался осознанию того, что жизнь скоротечна, переменчива, и в любой момент всё может закончиться.

До этого момента.

Она небезразлична мне настолько, что я хочу жить.

— Кто она? — с любопытством спросила Филиппа.

— Моя ответственность, — услышал я собственный голос. — Моя забота. Моё спасение. Моё исцеление. Моя.

Филиппа изогнула бровь, глядя на спящее лицо Катарины.

— Должно быть, она особенная, раз смогла пробиться сквозь твое дерьмо и заставила взяться за ум.

— В смысле?

— Жизнь дана живым. А теперь я займусь этой пулей, чтобы сегодня ночью спать спокойно, зная, что сделала всё возможное и дала тебе шанс хоть раз в жизни пожить по-настоящему… с женщиной, которую ты любишь.

Люблю?

Филиппа усадила меня в кресло рядом с койкой Катарины и засуетилась, готовя всё необходимое для обработки огнестрельного ранения. Я изучал лицо моего спящего ангела.

Любовь. Вот, значит, что это за пугающее, драгоценное чувство в груди, где сплелись воедино надежда и страх. Любовь.

— Так, без стонов, иначе будет только дольше, — предупредила Филиппа, подкатывая столик с инструментами и свой стул. Похлопала по краю койки рядом с рукой Катарины. — Ногу сюда.

Я послушно выполнил приказ. Она отодвинула полы сутаны.

— Ладно, чтобы скоротать время, я хочу знать. Какого хрена ты вырядился как священник из ада?

К моменту, когда я покинул больницу Филиппы, был уже поздний день. Снег снова прекратился, но по белым улицам бродили лишь редкие смельчаки. Было чертовски холодно. Я одолжил в больнице одеяла, чтобы укутать Катарину, но оставлять ее на улице надолго было нельзя. Ей нужна была теплая постель, горячая еда и огонь в камине.

Но сначала мне было нужно кое-что еще. Что-то простое. Архаичное. Что-то эгоистичное.

Впрочем, по-другому я и не умел.

Наш пункт назначения светился оранжевым на белой стене занесенных снегом зданий. Огни пробивались сквозь небольшие окна церкви, приглашая замерзших прохожих зайти внутрь.

Войдя, я быстро зашагал по проходу; тяжелый запах ладана ударил в нос. Внутри было тихо, лишь несколько человек бесцельно бродили по коридорам. Я постучал в закрытую дверь часовни, и знакомый голос отозвался:

— Войдите.

Я толкнул дверь и боком внес Катарину, чтобы не ударить ее головой. Крошечная часовня была тускло освещена. Витторио, одетый в простую сутану, прервал молитву и выпрямился при моем появлении.

Он был лишь немного старше меня, но от него исходило то спокойное умиротворение, которого мне никогда не достичь.

— Масс? — произнес он, оглядывая меня и мою ношу. — Только не говори, что она без сознания.

— У нее был долгий день. Ублюдки накачали ее наркотиками. Злись на них, а не на меня, святой отец.

Я пронес ее по короткому проходу к алтарю.

Витторио смотрел на меня со страдальческим выражением лица.

— Ты упустил эту деталь, когда просил меня обвенчать вас. — Он покачал головой. — Я не могу поженить вас, пока она без сознания. Ей нужно очнуться, чтобы дать согласие.

— Она согласна, она просила передать тебе это перед тем, как отключиться. — Я вздохнул и устало улыбнулся Витторио, но попытка пошутить быстро угасла. — Честно говоря, она под наркотиками, и ни на что не согласится, пока они не выветрятся. Она меня даже не узнает... но мы не можем терять время. Ей нужно выйти за меня, чтобы я мог обеспечить ей безопасность.