Громкий грохот вырвал меня из задумчивости.

— Посмотри, что ты наделала? Дрянная девчонка! — Голос сестры Веры звучал едко, искаженный нерастраченной яростью; монахиня явно искала, на ком бы сорваться.

Услышав это, я резко вскочила. Грубые крики заводили меня как ничто другое и всегда служили толчком. Бей или беги — и я неизменно выбирала первое.

Татьяна стояла посреди столовой. У ее ног валялся поднос, а еда разлетелась по кафельному полу и подолу черной рясы сестры Веры.

— Маленькая грязная грешница, посмотри, что ты наделала — переводишь еду? С таким же успехом могла бы плюнуть на крест! — Монахиня была в бешенстве. — А теперь еще и ревешь? Я сейчас дам тебе повод для этих крокодиловых слез! — Она замахнулась.

Сегодня сестра Вера не сдерживалась, а вокруг не было никого, кто мог бы ее остановить. Кроме меня.

Я метнулась между ними как раз в тот момент, когда рука опустилась. Времени отбить удар или увернуться так, чтобы не задело Татьяну, не оставалось, поэтому я даже не пыталась.

Ладонь с размаху врезалась мне в щеку, тело пронзило жаром и болью.

Как только удар завершил траекторию, я перехватила ее руку.

— Хватит. Держите себя в руках, — прорычала я ей прямо в лицо.

Рот монахини в шоке приоткрылся — она пыталась переварить тот факт, что я встала между ними.

— Отойди с дороги, Катарина. Ты не позволишь этому ребенку избежать наказания.

— Наказываете за то, что она случайно выронила поднос? И где же ваше милосердие, сестра? Или оно припасено только для священников, перед которыми вы лебезите?

Взгляд женщины наполнился возмущением, и она замахнулась второй рукой, чтобы ударить снова, но на этот раз я перехватила ее до того, как она успела причинить вред.

— Ударите еще раз, и я отвечу тем же, — пообещала я.

В столовой повисла тишина. Все без исключения взгляды были прикованы к нам.

— Тебе не кажется, что в твоём положении стоило бы вести себя осторожнее, Катарина? — процедила сестра Вера.

Мне всегда было интересно, насколько старшая монахиня осведомлена о моем пребывании в «Святой Обители». Относится ли она к тем санитарам и медсестрам, которые считают меня просто душевнобольной, находящейся здесь ради собственного блага? Или же знает, что нечестивая троица удерживает меня силой, угрожая матери?

Получив наконец ответ на свой вопрос, я отпустила ее руку и рассмеялась.

— Значит, несмотря на все эти непорочные монашеские одеяния и четки, вы тоже одна из них? Как разочаровывающе. Как лицемерно. — Затем я подалась вперед, просто не в силах сдержаться. — Надеюсь, совесть никогда не возьмет над вами верх, сестра Вера, как это случилось с отцом Варгасом. Какая жалость — получить отказ у врат рая после целой жизни служения... впрочем, для вас и вашей братии этот поезд уже ушел, не так ли?

Она отшатнулась, яростно скользя по мне взглядом.

— Откуда вы знаете, что случилось с отцом Варгасом? — спросила она, глядя на меня с ноткой неподдельного страха в глазах.

Внезапно я всё поняла. Опьяняющий вкус власти.

Это было прекрасно.

— Все только об этом и говорят. Вы же не думали, что в таком месте действительно можно хранить секреты? В «Святой Обители» повсюду есть глаза, — угрожающе прошептала я.

Монахиня дернулась в сторону, явно пытаясь взять себя в руки.

— Сестра Вера, здесь какие-то проблемы? — В дверях появился доктор Блэквуд, уставший и дерганый. Темные волосы были взъерошены, а на обычно гладко выбритом лице пробивалась щетина.

За его плечом возвышался Массимо. Он внимательно наблюдал за происходящим.

— Да, есть проблема, — громко заявила сестра Вера.

Замечательно. Сейчас начнет закатывать скандал перед доктором Блэквудом.

Слушать ее ложь не было ни малейшего желания, поэтому я отвернулась и опустилась на корточки перед Татьяной. Девочка беззвучно плакала, по щекам катились крупные тяжелые слезы. Она подняла на меня глаза, и я погладила ее по волосам.

— Эй, всё хорошо. Можешь забрать мой обед, — сказала я.

Татьяна покачала головой.

— Я не голодна. Тебя ударили из-за меня.

— Нет, меня ударили из-за нее, и это неправильно, — возразила я.

Рядом почувствовалось чужое присутствие. Блэквуд и сестра Вера всё еще разговаривали за моей спиной, но их раздражающие голоса отступили на задний план. Массимо опустился на корточки рядом со мной.

Татьяна посмотрела на него. Глаза девочки расширились, а губа задрожала еще сильнее.

— У меня будут неприятности, — прошептала она.

Я покачала головой.

— Не будут. Мы всё здесь уберем, и никаких неприятностей.

— Я попаду в ад, — продолжила малышка.

Я фыркнула, попытавшись улыбнуться, чтобы хоть как-то унять ее панику.

— Никуда ты не попадешь.

Она явно мне не поверила.

— А как насчет такого варианта: если попадешь, я пойду с тобой. — Я протянула ей мизинец.

Девочка кивнула, торжественно обхватив мой мизинец своим.

— Обещаешь?

— Клянусь всем сердцем, — ответила я.

Ее глаза расширились; она восприняла эти слова предельно серьезно.

Я покосилась на Массимо. Он наблюдал за нами с бесстрастным, нечитаемым выражением лица, пока его руки быстро собирали осколки посуды и складывали их на поднос.

— Катарина, боюсь, нам нужно поговорить, — раздался сверху голос доктора Блэквуда.

Просто замечательно.

Он подождал, пока я неохотно выпрямлюсь.

— О чем?

— Сестра Вера сообщила мне, что её беспокоит, не пропускаешь ли ты приём лекарств.

— Не пропускаю, — возразила я.

— Это я могу подтвердить. Последнее время лекарства ей выдаю лично я, — спокойно произнёс Массимо, поднимаясь во весь свой внушительный рост.

Доктор Блэквуд и сам не был маленьким, но рядом с Массимо выглядел долговязым подростком. Он внимательно посмотрел на Массимо, обдумывая его слова.

— Что ж, в таком случае проблема не в лекарствах, а в поведении. А ты знаешь, что у нас предусмотрены меры на этот случай. Боюсь, мне придётся отправить тебя в изолятор, чтобы ты могла поразмыслить над своим поступком.

Я проглотила протест. Одиночная камера вызывала ненависть. Вынос мозга почище любого другого. И всё же это того стоило — лишь бы избавить Татьяну от издевательств сестры Веры.

— Алонсо, — позвал доктор Блэквуд через плечо.

Санитар приблизился напряженной походкой, держа руку в кармане. Его взгляд метнулся к Массимо, а затем опустился в пол. Он что, поранился? Рука слишком неестественно торчала в штанах.

— Отведи Катарину в изолятор.

— Я сам её отведу, — вмешался Массимо. — Я ещё не видел эту часть лечебницы. Буду признателен, если вы покажете мне её, доктор.

Блэквуд кивнул.

— Алонсо, убери здесь всё за юной леди и принеси ей новый обед, — распорядился Массимо, кивнув в сторону Татьяны. Та уже перестала плакать, но всё ещё сидела на корточках над упавшим подносом.

Алонсо дергано кивнул и повернулся к Татьяне, опускаясь на колени рядом с ней.

Девочка посмотрела на меня. Я ободряюще помахала ей рукой.

— Слава богу, можно вернуться в постель. Я сегодня так устала, — доверительно сообщила я Татьяне и подмигнула.

Она хихикнула, забывая о своей грусти.

Затем я повернулась к Массимо. Я была готова.

Мы вышли из столовой. Я шла вслед за Блэквудом и Массимо.

— Я буду молиться за тебя, дитя! — самодовольно крикнула в спину сестра Вера.

Я показала ей средний палец, вызвав смешки у остальных пациентов в зале.

Массимо и Блэквуд о чем-то разговаривали. Я вполуха слушала их беседу.

— Нет, в изоляторе мы не даём пациентам ничего, что могло бы их стимулировать. Это слишком возбуждает. Ни книг, ни карандашей — ими можно причинить себе вред. Даже мела не даём после того случая, когда один из пациентов его съел. Это место, где человек должен обрести внутренний покой, а без отвлекающих факторов сделать это гораздо проще.

Отсутствие возможности почитать или порисовать было худшим в одиночной камере. Это, а еще то, как начинали приходить призраки, когда нечем было отвлечься.