Главное, чтобы от реабилитации был прок, и Поля смогла зажить жизнью обычного человека.

‒ Ой, ‒ говорит Поля, ‒ Бэмби идет. Он сегодня в новой форме. Мне прямо сейчас надо его нарисовать!

‒ Давай, ‒ я улыбаюсь, ‒ не упусти его.

‒ Да ни в жизнь! Я тебе потом вышлю рисунки, ты обалдеешь!

‒ Договорились. Я люблю тебя.

‒ И я! Пока!

Разговор завершается. Я смотрю на экран телефона, где заставкой стоит наша совместная с Полей фотография ‒ и улыбаюсь.

‒ Почаще бы, ‒ говорит кто-то за спиной, и я вздрагиваю, ‒ ты так улыбалась. Сразу красивая становишься.

‒ Напугали, ‒ я качаю головой, ‒ Леонид Алексеевич.

Леонид Алексеевич ‒ наш охранник. Ему уже почти семьдесят, он давно на пенсии, но, чтобы помочь своим детям, работает тут.

‒ С сестрой говорила? ‒ спрашивает он.

‒ С ней, ‒ соглашаюсь я.

‒ Она до сих пор лечится?

‒ Да, все еще в центре.

‒ Эх, бедняжка, ‒ вздыхает старик, ‒ за что ей в такие годы такие испытания…

Я отвожу взгляд. В сердце колет.

‒ Я пойду, ‒ говорю неловко, ‒ мне еще товар принимать.

‒ Да-да, конечно-конечно, иди.

Мы расходимся в разные стороны. До конца рабочего дня все проходит спокойно. Разговор с Полей отвлекает меня от сегодняшнего обеденного происшествия, и вскоре я почти забываю о том, что произошло во время перерыва.

После работы я сталкиваюсь с Кариной в вестибюле «Семейного». В отличие от меня, работающей в супермаркете на минус первом уровне, она ‒ консультант в магазине одежде на втором этаже, и всегда заканчивает работу на десять минут пораньше. Вот и сейчас я только выхожу, а она уже стоит у большого входного зеркала и вглядывается в свое отражение, поворачивая голову в разные стороны. Затем замечает меня:

‒ Как по-твоему, на сколько лет я выгляжу?

Ей тридцать три. Она разведена, у нее нет детей, своего жилья. Она живет сегодняшним днем и все свои деньги она тратит исключительно на себя и на свою внешность: ресницы, губы, маникюр, одежда, туфли.

И у нее пунктик насчет своего возраста.

‒ Ты выглядишь моей ровесницей, ‒ ровно отвечаю я.

‒ Правда? ‒ она польщенно смеется. ‒ К нам сегодня на работу устроилась новая сотрудница. До этого она работала администратором в салоне красоте, и вот она говорит, что там появилась какая-то новая процедура, которая растворяет верхний слой…

Я слушаю вполуха, поддакивая время от времени. Все неизменно. Мы вернемся домой, в съемную квартиру, Карина займет душ на добрый час. За это время я приготовлю нам ужин и наскоро уберусь в квартире. Затем она выйдет ужинать и смотреть разные ток-шоу и сериалы, и я смогу тоже принять душ и закинуть наши с ней сегодняшние вещи на освежающую стирку и погладить часть вещей на завтра, чтобы не скапливалась гора белья. Все честно: Карина платит семьдесят процентов нашей аренды, взамен я беру на себя почти все бытовые обязанности.

Это уже стало рутиной. Казалось бы, что так будет и впредь.

Но, когда я ложусь спать, перед моими глазами отчего-то встает наглое молодое лицо ‒ и мое сердце тяжело сжимается от нехорошего предчувствия.

ДЕМЬЯН

‒ Вот уж не думал, что когда-нибудь застану тебя за учебой.

Лекс заходит в мой кабинет, как к себе домой. Вольготно устраивается в кресле, закинув ногу на ногу, одергивает рукава. Движения спокойные, ровные, взгляд серьезный, строгий, никаких порывов, несдержанности, невоспитанности ‒ именно о таком преемнике мечтает любой олигарх. И именно такого сына желает видеть во мне Радов-старший.

‒ Какими судьбами? ‒ тяну лениво. ‒ Думал, ты уже свалил в Цюрих по делам своего папочки.

‒ Вылет вечером, ‒ соглашается он. ‒ Но мне хотелось посмотреть, действительно ли ты так занят бизнесом, как говорят остальные. Кристи жалуется, что последние две недели тебя не вытащить: тусы не посещаешь, в клубы не ходишь, на сходки забил. Я даже не поверил, если честно.

‒ И пришел убедиться в этом собственными глазами? Что ж, Кристи не врет. Я действительно… взялся за ум.

Лекс склоняет голову набок. Даже это получается у него серьезно и по-взрослому. Гребаный идеал. Хоть сейчас на обложку бизнес-журнала в колонку «Наследник года». Даже странно, что среди всего прочего отребья ближе всех я сошелся именно с ним.

‒ И что же, ‒ спрашивает он, ‒ побудило тебя это сделать?

‒ Рано или поздно, ‒ насмешливо скалюсь я, ‒ мне все равно придется принимать бразды правления в свои руки. Так отчего бы не начать сейчас?

Лекс щурится:

‒ Я слишком хорошо тебя знаю для того, чтобы поверить, что ты внезапно решил отказаться от поездки заграницу, которую планировал так давно, и начать готовиться перенимать дела отца, которого так люто ненавидишь. Должна быть причина, по которой ты передумал, и причина весьма веская.

Да. Он действительно слишком хорошо меня знает. Так хорошо, что это выводит из себя. Терпеть не могу, когда ковыряются в моих мотивах.

И это он тоже знает:

‒ Можешь не говорить, если не хочешь. Собственно, я увидел то, что хотел. Не буду тебя больше отвлекать. Ах да, ‒ он останавливается у самой двери, вынуждая меня снова оторваться от отчета, ‒ меня не будет до конца лета. С нетерпением жду нашей встречи осенью, чтобы увидеть, чего ты достиг.

‒ Проваливай.

Он уходит, напоследок аккуратно закрыв за собой ‒ и унося с собой остатки моего терпения. Пока мои сверстники веселятся и празднуют окончание университета, я пашу без выходных, как вол: заучиваю структуры, сферы ответственности, акционеров, поставщиков, изучаю договоры, езжу в офис, сижу на совещаниях, слушаю отчеты, сотрудничаю с отделами, вникаю в реальное положение вещей ‒ и изо всех сил, давя себе на горло, изображаю почтительного сына.

Единственное, что меня держит ‒ это бокс. Там, в подвале, я могу спустить пар и быть собой настоящим. Молотить грушу, выходить на ринг, вбивать кулак в лица и тела своих оппонентов, уворачиваться от их ударов и бить снова, сбивая костяшки пальцев в кровь. На эти два часа я становлюсь сам собой и могу себя не сдерживать ‒ и только эти два часа не дают мне слететь с катушек. Чувствую себя, как зверь, которого посадили на цепь и которого только раз в день выпускают на волю, чтобы размять ноги ‒ и предвкушаю тот момент, когда стану свободным окончательно.

И заставлю ответить людей, которые посадили меня в клетку.

День проходит за днем. Я вгрызаюсь в возможность получить «Семейный», как дикий пес вгрызается в кость. Работаю без устали и остановки, как не работал никогда. Я встаю в шесть утра, отправляюсь на пробежку, завтракаю, параллельно углубляясь в бумаги, еду в офис, вежливо склоняю голову перед отцом, внимательно слушаю его зама, уважительно называю его Николаем Вадимовичем, узнаю сотрудников, получаю гроши зарплаты, решаю текущие проблемы ‒ и учу, учу, учу. Учу во время поездки, учу во время обеденного перерыва, учу в любую свободную минуту, учу вместо сна. Стоит мне закрыть глаза, как перед глазами вспыхивают диаграммы, схемы, связи, цифры, цепочки, буквы.

И я рычу от злости.

‒ Ты, ‒ говорит мой наставник, ‒ делаешь успехи. Я вижу большой прогресс.

Складываю губы в максимально вежливую улыбку.

‒ А вот с лицом, ‒ он морщится, ‒ до сих пор проблемы. Выглядишь так, как будто готов загрызть меня на месте.

Это недалеко от правды. Я еще не оправился от того, что вынужден слушать его и называть по имени-отчеству. Но надо отдать ему должное: он не переходит границы, не пытается меня унизить или навредить, а просто и ровно вводит в курс дела и подсказывает, как лучше поступить в той или иной ситуации. Он хороший учитель.

А я очень, очень замотивированный ученик.

‒ Твой отец, ‒ говорит он, и я напрягаюсь, ‒ весьма доволен твоими успехами. Особенно тем, как ты разобрался с Union Construction. Никто из нас не ожидал, что проблема с поставкой разрешится так скоро.

Пытаюсь не улыбаться слишком хищно. Проблема с Union Construction? Никакой проблемы. Один из влиятельных мудаков, что сидит там в кресле, был вхож на мои вечеринки. И он слишком хорошо знает, что значит переходить мне дорогу. Поэтому он был заинтересован в решении проблемы больше, чем я.