‒ Кстати, ‒ говорит Леня и краснеет, ‒ я тут, кхм, Ленке кольцо подбираю. Как вы думаете, как лучше всего сделать ей предложение?

Катерина хлопает глазами, а потом радостно кидается к нему с повторными объятиями. Я поздравляю его с предстоящим решением и ухожу в кабинет: Катерина и без меня справится с подсказками, а у меня с самого утра гнетущее настроение ‒ и все то же самое чувство надвигающейся беды.

‒ … где?

‒ А с какой целью…

‒ … какая разница…

‒ …туда нельзя…

‒ Сейчас охрану вызову!

‒ Да хоть весь ваш сраный магазин!

Поднимаю голову от бумаг, бросаю взгляд на часы. Почти обед. Кто это там скандалит? И голос… такой знакомый…

Мама!

Я спешно встаю и выхожу из кабинета. Так и есть. В центре магазина, в самом широком проходе, окруженная толпой покупателей ‒ и ведь сегодня выходной, самый наплыв посетителей! ‒ стоит и ругается моя мама, а Леня и Катерина пытаются ее успокоить.

Я испытываю одновременно досаду, разочарование, застарелую обиду ‒ и невероятное облегчение. Вот оно. Небо над моей головой, наконец-то, разверзлось. Это тот самый шквал, приближение которого я осязала всю прошлую неделю. Дождалась.

‒ Что здесь происходит? ‒ спрашиваю я, подходя поближе.

‒ Валерия Павловна! ‒ подскакивает Леня. ‒ Тут одна посетительница…

‒ Вот ты где! ‒ грохает мама, завидев меня. ‒ Спряталась у себя в конуре и сидишь там, как с*ка!

Ожидаемо. Я не выслала ей денег и встала в позу. Правда, не ожидала, что она придет устраивать истерики прямо ко мне на работу. Но как узнала, где я работаю? Ведь… И тут я замечаю Карину. У нее восторженное, счастливое лицо ‒ и все кусочки пазла складываются воедино. Вот ведь зараза! Это ведь ты привела маму сюда ‒ и эта твоя благодарность за всю мою тебе помощь?

‒ Давай, ‒ я возвращаю свое внимание маме. Народу собирается все больше и больше, покупатели не торопятся расходиться, притворяясь, что это не их дело. Наоборот, останавливаются, толпятся, застревают на месте ‒ лишь бы посмотреть, что будет дальше, ‒ пройдем в мой кабинет и поговорим там.

‒ А вот х*ен тебе! ‒ повышает голос мама. ‒ Поговорим тут!

‒ Не надо устраивать сцены, ‒ хмурюсь я, ‒ прямо тут. Лучше…

‒ Если не хотела сцены, ‒ она уже орет, привлекая еще больше внимания, ‒ надо было выслать денег на лечение сестры!

Боже… За что… Это звучит так, будто я и впрямь бессердечная с*ка… И тут...

Я вижу, как Карина достает телефон и принимается записывать все на видео. Меня будто ушатом ледяной воды окатывает. Мне плевать на свою репутацию, но если скандал дойдет до моего начальства, никто не станет разбираться. Меня просто уволят. Да, я не собираюсь больше переводить маме денег на лечение Поли ‒ это бессмысленно ‒ вместо этого я уже открыла счет, чтобы копить деньги на ее обучение в художественном вузе.

Но разве для матери это имеет значение?..

‒ Лечение, ‒ говорю я еще спокойно, ‒ не помогает. Там больше нечего лечить.

‒ Вы только послушайте ее, люди добрые, ‒ взрывается мать, ‒ нечего лечить, говорит! Денег на сестру пожалела, тварь такая! А из-за кого она стала калекой? Из-за кого, я тебя спрашиваю, а?! Из-за тебя!

Я бледнею. Из моих легких будто выходит весь воздух. Мне дурно. Потому что только что мама озвучила то, в чем я мысленно обвиняла себя последние двенадцать лет.

‒ Ты здоровая, ‒ говорит мать, ‒ бесчувственная кобыла! Сидишь вон у себя в кабинете в костюмчике, деньги зашибаешь, директором стала ‒ а денег на сестру нет! А ведь если б не ты, она бы не стала инвалидом! Тьфу на тебя, позор!

Что-то ломается. Не снаружи, внутри меня. Мне казалось, что я сильная. Что я вынесла столько тягот на своем пути, что меня уже ничто не способно сломить. Но вот глядите: мать всего лишь заявилась ко мне на работу, прилюдно меня унизила, обвинила в происшествии с Полей ‒ и вот у меня уже подкашиваются ноги, холодеют руки и сердце стучит с перебоями.

Неужели я настолько слабая?

Кажется… Кажется, сейчас я и в самом деле упаду. Нельзя. Если Поля узнает, будет волноваться, а я не хочу, чтобы она волновалась. Но что же делать? В глазах темнеет, а мать и не думает останавливаться. Продолжает обливать меня помоями, ее голос на заднем фоне становится то тише, то громче. И я чувствую направленные на себя презрительные взгляды, чувствую, но ничего не могу сделать, чтобы себя защитить, потому что сейчас все мои силы направлены только на то, чтобы ноги не подкосились и я не упала бесчувственным кулем прямо под ноги женщины, смешавшей меня с грязью, и всех этих зевак.

Но насколько меня хватит? Я сейчас…

‒ ДОВОЛЬНО.

– …бесчувственная кобыла! Сидишь вон у себя в кабинете в костюмчике, деньги зашибаешь, директором стала ‒ а денег на сестру нет! А ведь если б не ты, она бы не стала инвалидом! Тьфу на тебя, позор!..

Я проталкиваюсь ближе, и не верю своим глазам: в центре импровизированного театра двое. Это Лера и какая-то женщина, которая, судя по всему, является…

Ее матерью.

Не верю своим ушам. Моя мать была алкашкой, но я знаю, что она хоть немного, но любила меня. В редкие трезвые минуты она могла погладить меня по голове или приготовить мне яичницу, поэтому, каким бы овощем она не была в пьяном состоянии, я всегда возвращался к ней домой.

Но то, что я вижу сейчас…

Эта дрянь унижает Леру! Унижает прилюдно, с наслаждением, с чувством и удовольствием. На ее мерзком лице видно, что она наслаждается вниманием и каждой секундой своего представления. Человек-актер. Эта тварь недостойна называться матерью! Теперь понятно, почему Лера выросла такой закрытой и холодной ‒ попробуй стать другой, когда твоя собственная мать ‒ твой же худший враг!

Но почему Лера не дает отпор? Перевожу на нее взгляд: и мое сердце стынет.

Лера выглядит потерянной. Она стоит бледная, растерянная, застывшая ‒ и выглядит так, будто вот-вот упадет в обморок. И я сам не замечаю, как выхожу вперед:

‒ ДОВОЛЬНО.

Я сминаю тех, кто в первом ряду ‒ раздаются недовольные возгласы ‒ и выхожу на е*аную, б*ядь, сцену одного актера.

‒ Ты что творишь, старая карга?

Женщина хлопает глазами. Лера никак не реагирует. Я заслоняю ее своей спиной, не позволяя этой дряни коснуться ее даже взглядом.

‒ А т-ты… ты кто еще такой?!

«Муж!» ‒ хочу рявкнуть я, но усилием воли сдерживаю себя последнюю секунду: я не должен торопить события, Лера и без того на меня из-за этого злится.

‒ А ты? ‒ задаю встречный вопрос крикливой тетке.

‒ Я ее мать! ‒ гордо заявляет та.

С таким видом, будто этот факт оправдывает ее поведение.

‒ Нет, ‒ я щерюсь, и тетка проседает при виде моего оскала, ‒ никакая мать себя так не ведет. Ты ‒ больная сука, которая пришла сюда, чтобы загрызть свое потомство. Не знаю, что за хрень ты сейчас тут нагородила, но уверен, что в ней нет ни грамма правды. И будь готова ‒ я заставлю тебя за это заплатить: за каждое гребаное слово, которыми ты сейчас облила собственную дочь, как помоями, на глазах остальных.

Она лупит на меня свои глаза, ошарашенная, что у ее безропотной дочери вдруг появился заступник. Если честно, я хочу ее ударить. Знакомая ярость, мой извечный спутник и надежный друг, уже покалывает кончики мои пальцев и застилает глаза такой знакомой кровавой пеленой ‒ впервые рожденная не для меня, а для кого-то другого. Но за моей спиной стоит Лера, и эта дрянь, что сейчас лупит мои глаза, какая-никакая, но ее мать, и я не имею права давать ход своей злости.

Поэтому я наклоняюсь к тетке, рычу ей в лицо «Жди», беру безвольную руку Леры ‒ и веду ее прочь. Лера покорно позволяет мне себя вести, послушная, как гребаная кукла. Толпа расступается. Пройдя ее, я, не церемонясь, просто подхватываю Леру и дальше несу ее на руках. Она даже не сопротивляется, и я чувствую, как жажда крови требует меня вернуться и взять реванш перед теткой за то, что довела дочь до такого состояния.