‒ Значит, ради нее, ‒ Демьян щурится, ‒ ты предаешь отца?

‒ Это не предательство. Это, ‒ я поворачиваю голову и смотрю на Леру. Она стоит, настороженная, готовая подойти в любой момент и встать со мной рядом. ‒ Это любовь.

Да. Я признаю это. Я готов сказать это открыто. И в этот момент я чувствую такое облегчение, будто скинул с души неподъемный груз.

‒ Отлично! ‒ А вот Демьян в бешенстве. Не знай я его лучше, решил бы, что злится из-за того, что я увел из-под носа его подружку. Но Демьян никогда не ставил девушек так высоко, чтобы париться из-за них. ‒ Забирай. Только учти: когда бизнес твоего отца пойдет по пи*де, ты сам приползешь ко мне.

‒ Этому не бывать, ‒ я улыбаюсь, ‒ только не забудь. У нас был уговор. Теперь ты оставишь ее в покое и больше не будешь ее трогать. Отмени завтрашние проверки ‒ и не лезь к ней больше. Дай ей спокойно работать. Она много старалась, чтобы получить эту должность. А насчет нашего бизнеса ‒ делай что хочешь.

Я справлюсь. Чего бы мне не отстоит отзыв его поддержки, я справлюсь ‒ потому что это ради Леры.

Я поворачиваюсь, беру ее под руку и тяну за собой, выводя из «привата». Лера бросает быстрый взгляд на Демьяна ‒ и покорно позволяет мне вывести себя оттуда. Внутри меня все торжествует: она идет следом, не сомневаясь и не колеблясь. Только что бесстрашно стояла там, как тигрица, и давала отпор Демьяну ‒ а теперь идет за мной так покорно и так послушно, так доверчиво вверяет себя мне, что я окончательно теряю рассудок.

Поэтому, стоит нам зайти за угол, я толкаю ее к стене ‒ и накрываю ее губы своими.

Она такая… хрупкая… Смотрит на меня так растерянно, что внутри меня все бушует. Когда я представлял себе этот момент, я думал, что наш первый поцелуй будет нежным. Но реальность оказывается иной. Я не могу себя контролировать. Поцелуй выходит страстным, сильным, голодным ‒ бесконечным. Меня сносит от одного только ее вида. Я отрываюсь от нее, чтобы глотнуть воздуха, смотрю в ее лицо: она раскраснелась, глаза потрясенно распахнуты, а губы такие красные и опухшие от поцелуя, что я, вместо того, чтобы остановиться, беру их в плен снова.

‒ Алекс… ‒ выдыхает она спустя вечность, ‒ мне нечем дышать…

С трудом отрываюсь от нее. Сердце колотится, как бешеное, реальность уплывает, передо мной ‒ только Лера.

‒ Что ты делаешь? ‒ тихо говорит она.

‒ То, что хотел уже давно.

Она поражена ‒ даже еще больше, чем была до поцелуя:

‒ Что это значит?

‒ Ты мне нравишься. Уже очень давно, еще с универа. Когда ты должна была выпуститься, я шел к тебе, чтобы признаться. Не успел, ‒ криво усмехаюсь, ‒ ты ушла раньше и даже не оставила контактов. Я думал, что это пройдет и я тебя забуду. Но потом мы встретились снова и… ‒ утыкаюсь лбом в ее макушку, ‒ ни черта я тебя не забыл.

Она молчит, явно переваривая услышанное.

‒ Лера, ‒ тихо зову я ее. Она поднимает голову. Наши лица так близко, что я могу почувствовать ее дыхание. ‒ Давай попробуем.

Она смущенно отводит взгляд в сторону. Я все понимаю. Мое признание для нее ‒ как гром среди ясного неба. Она никогда не воспринимала меня как мужчину. Сначала только как младшекурсника, которому нужна помощь, затем как приятеля, затем как друга.

И теперь, когда я полез к ней с поцелуями, как последний псих, она наверняка не знает, что ей делать.

‒ Дай мне шанс, ‒ прошу я, ‒ сейчас я… перешел границы, я знаю. Я набросился на тебя, прости ‒ но я больше не хочу быть только твоим другом. Я хочу большего. Обещаю, что впредь я всегда буду учитывать твое мнение. Дай мне шанс. Я буду тебя любить, защищать, оберегать… Тебе больше не придется ни о чем беспокоиться… Я возьму все на себя ‒ просто скажи «да».

Она молчит. Смотрит на меня огромными глазами ‒ и молчит. Наклоняюсь еще ниже ‒ теперь между нами не больше пары сантиметров. Я вторгся в ее границы ‒ но она меня не оттолкнула. Значит, у меня все же есть шанс?

‒ Можешь ничего не говорить, ‒ шепчу я, ‒ прости… кивни. Этого будет достаточно.

Где-то там еще раздается приглушенный шум: гремит музыка в «привате», радостно вопят этажом ниже дети, ходят лифты ‒ но здесь, в этом углу, есть только мы ‒ и жесткое, томительное напряжение, когда она опускает голову, пряча свой взгляд ‒ и едва заметно кивает.

ВАЛЕРИЯ

Я, наверное, сплю.

И все, что происходит сейчас, это сон: и приход Богдана Евгеньевича, и эта вечеринка, и противостояние с психом, и уход с Алексом, и…

И его поцелуй и признание.

Ведь не может быть так, чтобы я нравилась ему на самом деле. Я ‒ такая, какая есть: без макияжа, в бесформенной одежде, не умеющая ни кокетничать, ни привлекать взгляды. Я не могу ему нравиться. Я ‒ не тот типаж девушек, который может понравиться такому, как он.

Но он смотрит на меня так, что у меня перехватывает дыхание и сжимается горло. И хватает сил только на едва заметный кивок.

‒ Пойдем, ‒ тихо говорит он.

И я даю ему себя увести, не узнавая в этот момент саму себя.

Мы идем по лестнице вниз. Алекс впереди. Он так и не отпустил мою руку и теперь мы шагаем, как два школьника, спецившись ладонями. Это… смущает. Тем более, что на нас смотрят. Мы уже на первом этаже, идем прямо по оживленному в этот пятничный вечер коридору торгового центра. Мы и в самом деле привлекаем внимание. Алекс высок, красив, хорошо сложен. У него походка и движения уверенного в себе человека. Такие люди всегда находятся в центре внимания ‒ особенного женского. А потом женщины переводят взгляд на меня ‒ ту, которую он ведет под руку так собственнически и так откровенно. И в их глазах мелькает изумление. Я могу их понять. Я не выгляжу, как ровня ему. Пусть сейчас я и не в фирменной одежде нашей сети ‒ сейчас, когда я директор, мне нет необходимости ее носить, ‒ но даже так, в деловом костюме, я все равно не дотягиваю до него.

И мне неприятны эти взгляды.

Поэтому я прикусываю губу и пытаюсь освободить свою руку из его хватки. Алекс оборачивается:

‒ Что такое?

‒ На нас смотрят, ‒ честно говорю я, ‒ мне… неприятно.

Он выглядит непонимающим. Это и ясно: он уже давно привык к этим взглядам и воспринимает их как нечто само собой разумеющееся. Но на него никогда не смотрели так, как на меня: с откровенным удивлением, изумлением, недоверием ‒ и подозрением. Ему не понять.

Но он честно старается:

‒ Тебе неприятно, что на нас смотрят?

‒ Мне неприятно, ‒ я все же освобождаю свою ладонь, ‒ что на меня смотрят… так. К тому же… куда мы вообще идем?

Он смотрит на свою опустевшую ладонь, затем неуверенно проводит рукой по волосам:

‒ Не знаю. Куда-нибудь подальше отсюда.

Логично. Но…

‒ Мне надо возвращаться на работу, ‒ тихо говорю я. ‒ Завтра проверка. И меня все ждут.

Лицо Алекса светлеет. Он делает шаг, сокращая расстояние между нами до считанных сантиметров, и улыбается, глядя на меня сверху вниз. Я вижу его устремленный на меня мягкий взгляд, и внутри меня все переворачивается: но боковым зрением я вижу также, как на нас пялятся. Две девушки даже, возбужденно шушукаясь, достают телефон и наводят на нас объективы. Они ведь не собираются нас снимать?

‒ Можешь, ‒ говорит Алекс, возвращая мое внимание к себе, ‒ ни о чем не беспокоиться. Проверок не будет.

‒ Не будет? ‒ я моментально забываю о чужих взглядах. ‒ Откуда знаешь?

‒ Знаю, ‒ Алекс улыбается и мягко касается ладонью моей щеки. По моей спине бегут мурашки. Это приятно, но… как-то слишком близко. ‒ Демьян больше не тронет тебя. Обещаю.

Мои глаза расширяются:

‒ Что это значит?

‒ Это значит, что теперь ты можешь работать спокойно. Он больше никогда не доставит тебе проблем.

‒ Почему? О чем вы там с ним говорили? Там, наверху? Вы не выглядели так, будто разговор был мирным.

‒ Скажем, так. Мы заключили с ним… соглашение. Он больше не будет тебе докучать.

‒ Если это соглашение, ‒ медленно говорю я, ‒ значит, должны быть условия. Если он меня не трогает, значит, что-то получает взамен. Что?