Чтобы он хоть на миг почувствовал то, что сейчас чувствую я.

‒ Лера, ‒ осторожно зовет меня Алекс.

Я понимаю, что сижу, опустив голову. Волосы скрывают мое лицо. Я изо всех сил цепляюсь руками за ткань так, что пальцы побелели от напряжения. Так не выглядят девушки, которым парни устроили романтический ужин ‒ я понимаю, почему Алекс беспокоится. Понимаю, и осознаю, что еще чуть-чуть ‒ и я не выдержу.

Не выдержу ни минуты больше.

Поднимаю голову ‒ и хрипло выдавливаю:

‒ Нам нужно расстаться.

Алекс застывает. Я вижу, как медленно стекленеет его взгляд, когда до него доходит смысл моей фразы. Мне хочется вскочить и закричать, но я давлю это желание и безжалостно произношу:

‒ Я много думала о том, что произошло в твоей квартире. Я и впрямь хотела дать тебе шанс ‒ но поняла, что не смогу. Сегодня я пришла сюда, чтобы сказать тебе это.

Как мерзко. Я стискиваю челюсти и встаю.

‒ Лера, ‒ Алекс спохватывается, ‒ Лера, давай поговорим…

Я беру свою сумку:

‒ Алекс, хватит. Ты попросил меня подумать ‒ и я подумала. Мое решение «нет». Или… ты хочешь снова надавить на меня, потому что тебе не нравится мой ответ?

Алекс отшатывается. Меня тошнит от моих собственных слов ‒ они жестоки и безжалостны ‒ но только так я могу оборвать эти отношения без возможности их восстановить.

‒ Что ты такое говоришь? ‒ спрашивает Алекс. ‒ Я бы никогда…

‒ Тогда закончим на этом, ‒ перебиваю я, ‒ больше не пиши мне. Я тоже удалю твой номер. Всего хорошего.

Он остается стоять на месте, глядя мне вслед. Я чувствую спиной его взгляд. Заставляю себя идти прямо, заставляю руки спокойно двигаться в такт моим шагам, чтобы они не поднялись и не смахнули с глаз злые слезы. Чем больше я делаю шагов прочь от Алекса, тем больше во мне бурлит злость на психа.

Это все из-за тебя, чертов псих!

‒ Это все из-за тебя! ‒ кричу я полчаса спустя.

Прямо в лицо психу.

‒ Я его бросила! ‒ кричу я. ‒ Теперь ты доволен?!

Псих склоняет голову набок. В его глазах мелькает что-то стальное. Мне бы напрячься, но ненависть к нему пылает во мне так сильно, что я впервые в жизни позволяет ей себя охватить.

‒ Я выполнила, ‒ рычу я, ‒ твое условие, чертов ублюдок! Теперь ты оставишь Алекса в покое?! Теперь ты, наконец, перестанешь…

Я замолкаю, давясь собственными словами. Не потому, что испугалась. Потому что псих заткнул мне рот.

Поцелуем.

Она врывается в моей кабинет, кипя от злости.

Ее глаза сверкают, на щеках румянец, губы взволнованно приоткрыты, всегда гладко собранные волосы немного растрепаны ‒ она… прекрасна.

Я видел ее обычное безэмоциональное лицо ‒ она держит его большую часть времени. Всегда холодная, всегда вежливая, всегда учтивая. Думал, она не меняется ‒ эта маска. Но бывали моменты, когда я выводил ее.

И тогда она показывала другую себя. Настоящую. Удивленную. Беспомощную. Растерянную. Строптивую. Непокорную.

Но ненавидящую… Такой ее я вижу впервые.

‒ Это все из-за тебя! ‒ она наклоняется над моим рабочим столом, упираясь в столешницу обеими руками. Ее лицо прямо рядом с моим, такое живое, такое яркое, что я ненадолго зависаю. Она ‒ будто забытый черно-белый набросок художника, который, наконец, взял кисти и добавил в ее портрет красок. И этот художник ‒ я.

Странно осознавать, что я ‒ тот, кто выводит ее на эмоции. Странно и… приятно.

‒ Я его бросила! ‒ кричит она. ‒ Теперь ты доволен?!

Доволен ли я? Да. Определенно. Я ‒ художник. Это я должен наносить на твое лицо краски. А Алекс пытался отобрать у меня это право, пытался раскрасить тебя по-своему. Поэтому да, я доволен.

Потому что я единственный, кто может на тебе рисовать.

‒ Я выполнила, ‒ говорит она, ‒ твое условие, чертов ублюдок! Теперь ты оставишь Алекса в покое?! Теперь ты, наконец, перестанешь…

Ублюдок. Я ‒ единственный, кто может вывести тебя из твоего обычного ледяного состояния. Но, б*ять, и ты можешь довести меня до белого каления! Ублюдок ‒ всего одно слово, и меня снова охватывает ярость ‒ и желание заткнуть этот маленький, гадкий рот, из которого вечно вылетают такие слова.

И я затыкаю этот рот.

Единственным способом, который оставил бы его целым и невредимым.

Я целую ее. Я делаю это не потому, что она мне нравится. Не потому, что она меня привлекает, как женщина. Не потому, чтобы показать ей, что я главный. А потому, что все остальные мои способы затыкать рот ‒ чистое насилие. Я не умею в слова и не умею в компромиссы ‒ только грубая сила. Но я не могу применить к ней грубую силу.

Поэтому выбора у меня нет.

Я не поклонник поцелуев. Поцелуи ‒ это клеймо, которое я ставлю на девчонке на один вечер и на одну ночь. И я никогда не рассматривал это иначе. Но сейчас поцелуй ‒ это наказание. Я врываюсь в маленький холодный ротик, подчиняю этот наглый острый язык, сминаю эти чувственные, искривленные в порыве злости губы ‒ и чувствую, как во мне поднимается жар. Астахова в замешательстве. Она замирает на месте, как испуганный крольчонок и я успеваю сполна прочувствовать…

Каково это. Быть в ней. Подчинять ее. Наслаждаться ее покорностью. Это… сладко.

И тут она приходит в себя. Возмущенно мычит и пытается меня оттолкнуть. Но я все еще зол. На ее бессердечные слова тогда. На «ублюдка» сейчас. Но больше всего…

Больше всего на это, что этот маленький жестокий ротик так же покорно принимал поцелуи Лекса.

Астахова дергается. Она пытается поднять голову, но я не позволяю: крепко ухватив ее рукой за затылок, я не позволяю ей сдвинуться с места ‒ и не оставляю ей ни единого шанса на маневр. Я поглощаю ее. Припадаю к ней, как истомленный жаждой путник припадает к воде.

И получаю за это.

Язык обжигает острая боль. Я отпускаю Астахову раньше, чем она успевает полностью откусить мне язык. Она смотрит на меня свирепо и зло, краешек ее губ окрашен моей кровью. В холодном свете, падающем на нее из окна за моей спиной, она выглядит, как богиня войны, готовая всадить мне нож в сердце.

И оно останавливается.

‒ Ты, ‒ шипит она, ‒ т-ты… просто… грязь!

Да. Так меня тоже называли. Это слова из одного ряда: «ублюдок», «дешевка», «грязь». И это тоже доводило меня до белого каления. Но сейчас… Впервые…

Впервые я не хочу вбить это слово обратно в глотку того, кто его произнес. Потому что впервые я…

Хочу другого.

‒ Не смей, ‒ тихо произносит она, ‒ даже не смей меня трогать, слышишь?

Слышу. Но выполнять не буду. Потому что я… хочу тебя трогать.

‒ Ты и впрямь дьявол. Живешь в аду и других тащишь за собой туда же.

Да. Я не ангел. Ангелы бы не выжили там, где выжил я.

Астахова… Лера закрывает глаза, делает глубокий вдох, пытаясь успокоиться и взять себя в руки. Как зачарованный, я наблюдая за ее лицом ‒ и жалею, что ей удается так быстро вернуть себе эту холодную маску.

‒ Я выполнила твое условие, ‒ говорит она, ‒ я порвала с Алексом. Теперь и ты выполни свое. Больше не трогай ни его, ни кого другого из моего окружения.

Она бросает на меня холодный взгляд и поворачивается, чтобы уйти. Мой голос застает ее уже у двери:

‒ Ты, кажется, кое-что забыла.

Лера застывает. Затем поворачивается ко мне. Ее губы поджаты, но все равно выглядят чертовски притягательно: они немного опухли после нашего поцелуя и все еще красные.

‒ Что еще? ‒ раздраженно спрашивает она.

‒ Вторая часть уговора, ‒ я улыбаюсь, ‒ я никого не трогаю, ты обрываешь все связи с Алексом, а еще… Я могу делать с тобой все, что хочу.

‒ Что за чушь?

‒ Вспомни, ‒ я торжествующе улыбаюсь, ‒ вспомни, что ты мне обещала.

Она хмурится еще мгновение ‒ а потом в ее глазах мелькает догадка.

‒ Нет…

‒ Да, ‒ я смеюсь, ‒ ты сама предложила мне это. И я согласился. Теперь я буду делать с тобой все, что захочу.

Кто, ну кто тянул меня за язык?!