‒ Да, ‒ хрипло говорю я чужим голосом, ‒ я могу представить.

‒ Значит, это она и есть! ‒ радуется Стас. ‒ Поэтому хватай и держи!

Хватай и держи. Да, верно.

Я ‒ Радов. Если я что и умею, то это хватать и держать.

‒ Спасибо! ‒ я поворачиваюсь к Стасу и искренне, от души его благодарю. ‒ Ты понятия не имеешь, как ты мне помог!

‒ Всегда пожалуйста! ‒ он радуется, и я вдруг понимаю, что он второй после тренера человек в моей жизни, который помог мне не потому, что ему это выгодно, а просто так, по доброте душевной. ‒ Пусть у вас все хорошо сложится!

‒ Обязательно, ‒ обещаю я, ‒ я погнал. Смотри, не перетрудись, а то твоя жена мне шею свернет.

‒ Майка-то? Она может! Не боись, я сразу после тебя домой поеду! Удачи тебе, Демьян!

Киваю. Быстро принимаю душ, переодеваюсь, выхожу, сажусь в машину. Стас прав. Моя одержимость Лерой возникла не на пустом месте. Все это время я думал, что я просто на нее зол. И только после слов Стаса понимаю, как сильно я ошибался. Это всегда была она, с самого начала. Просто я этого не понимал. Списывал на что угодно, только не на любовь. Теперь я вижу, что вел себя как неразумный мальчишка, который дергает девчонку за косы, лишь бы привлечь ее внимание. Только я не мальчишка, и мои попытки заставить ее взглянуть на меня приобрели другой, пугающий характер.

Б*ять, Стас, что бы я делал, если бы ты не открыл мне глаза? Не понимая истинной причины своих чувств, я бы просто продолжал доводить Леру, мучая и ее, и себя до тех пор, пора нас окончательно не пожрало бы пламя ада. Но теперь все изменится.

Я сделаю все, чтобы нас ждало то будущее, которое я только что увидел.

Я достаю телефон и набираю ее номер. Сегодня воскресенье, обед. Она наверняка дома. Вот только возьмет ли трубку, увидев на дисплее мое имя? Гудок, второй, третий… Ты ведь не собираешься меня снова игнорировать, Лера? Ведь если ты не возьмешь трубку…

… я просто приеду к тебе домой.

Словно услышав мои мысли, она, наконец, отвечает:

‒ Слушаю.

Голос сухой, сдержанный, ровный, ‒ но мое нутро опаляет жаром даже от этого.

‒ Давай встретимся, ‒ говорю я.

Не спрашиваю. Ставлю перед фактом. И, пока она не успела придумать отмазку и послать меня к черту, я добавляю.

‒ Приеду к тебе через час. Будь готова.

‒ Приеду к тебе через час. Будь готова.

Пока я перевариваю услышанное, псих уже бросает трубку. С неверием слышу голосовый сигнал, оповещающий об окончании вызова, перевожу глупый взгляд на яркий дисплей телефона.

Он сбросил трубку.

Просто отдал мне приказ и сбросил трубку!

Меня вновь охватывает злость. Когда я увидела последние три цифры незнакомого входящего номера, я уже поняла, кто мне звонит ‒ именно с этого номера псих отправлял мне сообщения. Моей первой мыслью было взять трубку и послать его к черту. Второй ‒ проигнорировать звонок. Третьей ‒ снова взять трубку и пожелать ему дороги в ад.

Собственно, поэтому я и ответила. Но пожелай путевку в ад не успела ‒ псих меня опередил.

Кажется, теперь мы отправимся туда вместе.

Меня охватывает истерический смех. Этот ублюдок ‒ просто мастер выводить меня из себя. Даже в пубертатном возрасте меня не качало из стороны в сторону так, как при общении с ним. И мне это не нравится. Я чувствую себя уязвимой ‒ вот так, с честными эмоциями наружу.

Но я не могу это остановить.

Гребаный придурок… Что мне теперь делать?..

Бессмысленно смотрю в окно. Затем встаю и… делаю себе вторую чашку кофе.

Спустя ровно час входная дверь трусливо грохает и проседает. Чертов псих как будто не знает о существовании дверных звонков ‒ вместо того, чтобы нажать на кнопку, как все нормальные люди, он стучит. Всего три раза ‒ но так, что дверь жалобно скрипит, а по квартире и по подъезду разносится могильный грохот. Пока не соседних квартир не посыпались перепуганные соседи, я встаю, выхожу в коридор, отпираю замки и распахиваю дверь:

‒ Мог бы просто позвонить!

Псих пугает, но… Раньше при взгляде на него, занимающего собой весь дверной проем, я бы настороженно притихла – но вчера будто триггер какой-то сломался. Я его больше не боюсь. Барьер пройден, лошадь сдохла.

Осталась только ненависть.

Ожидаю, что сейчас он скажет что-нибудь в своей уничижительной манере, но неожиданно он…

Просто кивает:

‒ Хорошо. В следующий раз буду звонить.

Застываю в замешательстве. Пользуясь моей растерянностью, он внезапно… заходит в квартиру.

В обуви!

Меня охватывает злость. Растерянность отступает. С гневом смотрю, как прямо в уличных ботинках, стоящих, наверное, как все наше жилье, он проходит внутрь квартиры и окидывает ее взглядом.

‒ Ты, ‒ шиплю я, двигаясь за ним, как рассерженная кошка, ‒ что ты делаешь?

‒ Хочу посмотреть, ‒ выдает он, ‒ где ты живешь.

‒ В конуре, ‒ бросаю я злобно, ‒ ясно? Живу в конуре, понятно тебе?

‒ Эта твоя конура, ‒ внезапно говорит он, ‒ больше, чем моя первая.

Я, только что готовая ругаться, теряюсь:

‒ В каком смысле?

‒ В прямом.

Он подходит к шкафу и с интересом смотрит на фотографию. Там я и… Поля! Меня будто молнией бьет. Я подлетаю к шкафу, хватаю снимок и крепко прижимаю к груди. Мне не хочется, чтобы он ее видел. Не хочу, что касался мое солнце даже своим взглядом!

‒ Ты сейчас прикалываешься? ‒ рычу раздраженно. ‒ Хочешь показать, как близок к простому народу?

‒ Я серьезно, ‒ говорит псих, ‒ ты же не думаешь, что я родился с серебряной ложкой во рту?

Я удивлена. Вообще-то, именно так я и думала: богатая семья, няньки с пеленок, личные врачи, дорогая школа, поездки заграницу ‒ как там взрослеют богачи до того, как пойти в универ?

‒ А разве не так? ‒ отзываюсь я.

‒ Отец забрал меня из приюта, когда мне было четырнадцать. В приют я попал, когда мне было восемь. До восьми лет я шатался по улицам ‒ после того, как мамашка отравилась паленой водкой. А до того, как она отравилась, мы жили в общагской комнате ‒ раза в три меньше этой.

Я моргаю. Просто ошарашенно стою на месте и перевариваю услышанное. У меня никак не укладывается в голове, что псих на самом деле не всегда был при деньгах и власти.

‒ Об этом, ‒ говорит псих, ‒ мало кто знает. Отец предпочитает говорить, что до совершеннолетия я жил и учился заграницей. Репутация Радова ‒ страшная штука.

Минуту назад я была готова вырвать ему глаза, которые посмели посмотреть на мою Полину. А сейчас… Я чувствую растерянность. Все, что я думала об этом человеке, было в корне неверным. Когда-то мы тоже жили в общагской комнате, я видела соседских девочек, чьи родители постоянно пили. Бедные дети влачили жалкое существование. Неудивительно, что после жизни с алкашами и выживания на улице и в приюте псих стал… психом.

‒ Но это, ‒ тихо говорю я, ‒ не отменяет того факта, что ты ‒ дьявол.

Он смеется:

‒ С этим я соглашусь. Не будь я таким, давно бы сдох в какой-нибудь канаве.

Я сглатываю. Это правда. Но я не собираюсь позволять жалости к тому маленькому мальчику, которым он когда-то был, затмить то, каким он стал сейчас.

‒ Зачем ты мне все это рассказываешь?

‒ Хотела, чтобы ты узнала меня ближе. Кто был с тобой на снимке?

‒ Не твое дело. Зачем мне узнавать тебя лучше?

‒ Вы похожи. Это твоя сестра?

‒ Сказала же ‒ не твое дело. И ты не ответил на мой вопрос.

‒ Все просто. Хочу, чтобы ты знала обо мне все. Думаю, это сестра. Сколько ей? Кажется, будто у вас большая разница в возрасте.

‒ Я старше на… Нет. Какая разница? Зачем мне знать о тебе все? Ты мне вообще не сдался!

‒ А вот ты мне ‒ еще как.

‒ Что ты вообще…

‒ Я хочу тебя.

Сначала мне кажется, что я ослышалась. Поэтому я требовательно уточняю:

‒ Повтори.

Псих наклоняет ко мне голову ‒ и мурлычет прямо в лицо: