Но каким будет теперь? Будут ли они меня презирать?

‒ Наконец-то! ‒ восклицает Леня, заметив меня.

Он бросает коробку с соками прямо на пол ‒ директор во мне вскидывается, но я заставляю его замолчать ‒ и бежит ко мне через несколько проходов:

‒ Ты как, босс?!

А потом… заключает меня в объятия. Вторые объятия за день.

‒ Задушишь ведь ее! ‒ раздается голос Катерины.

Она тоже выходит из-за стеллажа и сочувственно жмет мое плечо:

‒ Как ты, девочка?

Леня отстраняется. Я растерянно смотрю на них обоих:

‒ В норме…

‒ Ух! ‒ восклицает Леня, и я чуть вздрагиваю. ‒ Надрать бы этой мадаме ее парик! Ты прикинь, че удумала: притащилась к дочери на работу и устроила тут скандал! Знаешь, как мне хотелось ей пенделя отвесить?!

‒ Ты и отвесил, ‒ флегматично говорит Катерина.

Я потрясенно распахиваю глаза и шокированно гляжу на Леню.

‒ Самую малость, ‒ сконфуженно трет он кудри, ‒ и сразу спрятался, она даже не поняла, откуда пинок прилетел.

У меня откровенно отвисает челюсть.

‒ Да не переживай ты! ‒ пугается Леня. ‒ Говорю же, она меня не видела, так что никакой судебки не будет!

Ох-х, какой же он все-таки… занятный.

‒ Разве вы, ‒ тихо спрашиваю я, ‒ теперь меня не презираете?

– Милая, ‒ говорит Катерина, ‒ я ‒ мать. У меня четверо детей. У них у каждого шило в заднице. Но, как бы они меня не бесили, я никогда не сделаю того, что сделала та дрянь. Если уж дошло до такого, как сегодня, я даже представить не могу, через что тебе пришлось с ней пройти до этого. Уверена, вся эта хрень, которую она тут наговорила, просто высосана из пальца. Не переживай.

Я прикусываю губу ‒ и тихо говорю:

‒ Я не забрала свою младшую сестру из детского сада, и она пошла домой сама. Когда Поля переходила дорогу, ее сбил пьяный лихач. Мы очень долго лечили ее в разных центрах, но хромота так и осталась.

‒ Господи! ‒ округляет глаза Катерина. ‒ И твоя мать обвиняла в аварии тебя?! Вот же сука драная!

‒ Погоди, ‒ хмурится Леня, ‒ а почему сестренку из сада ты забирала? Эта дрянь на работе была?

‒ На свидании. В кафе. Я потому и не забрала Полю из сада: разозлилась, что пока я с ней, мама бегает по свиданиям.

Катерина ругается. Матерно. Даже Леня добавляет пару ласковых. А потом Катерина меня обнимает:

‒ В этом нет твоей вины. Думается мне, старая грымза специально валила все на тебя ‒ а ты и попалась. И тянула это ярмо на себе всю жизнь. А когда взбрыкнула, она и примчалась сюда быстрее ветра, чтобы снова накинуть на тебя ярмо. Убить ее за это мало.

Я чувствую облегчение. Каждое слово как бальзам на душу. Мама действительно взвалила на меня всю вину ‒ и я безропотно принимала это всю жизнь, думая, что виновата одна. Но теперь, слушая других, я, наконец, прозреваю ‒ и мне будто становится легче дышать.

Будто чья-то когтистая ледяная ладонь, держащая мою грудь в железной хватке, начала разжиматься.

‒ Спасибо, ‒ тихо говорю я и смаргиваю слезы благодарности, ‒ вы понятия не имеете, как много значили для меня эти слова!

В тот момент я еще не знала, что именно с этого дня и начался мой путь к исцелению.

Когда Лера уходит, я подхожу к мониторам. Тем самым, за которыми я за ней наблюдал. И тем самым, которые сейчас «от» и «до» засняли всю безобразную сцену, которая произошла в «Медальке». Молча смотрю на работающие экраны – а потом без раздумья, одним ударом смахиваю их на пол. Те валятся, часть мониторов разбивается сразу, два остаются целыми и даже продолжают записывать. Просто наступаю на них сверху ‒ и картинок больше нет.

Данные из серверной я удаляю в тот же день ‒ и мои, и ЧОПА, и самой сети. Они не успеют дойти до руководства Леры ‒ ей не придется волноваться о том, что она лишится работы, ведь я позаботился о том, чтобы этого не произошло. Осталось разобраться с последней записью. Ее я оставлю на потом.

А до нее…

Лера не хочет, чтобы я причинял ее матери вред. Я и не буду. Своими руками. Просто и незатейливо… отправлю ее в психушку. Старой суке там самое место. Лере необязательно об этом знать, для нее ее мать отправится заграницу на деньги, внезапно полученные от какого-нибудь отдаленного родственника, и бросит детей, проживая свою лучшую жизнь. А на деле больная тварь до конца своей жизни будет жить за высокими стенами под охраной санитаров и в окружении таких же больных, как и она сама.

И это я еще милосерден.

Но остался последний человек, о котором я должен позаботиться ‒ и здесь я не собираюсь проявлять снисхождение. Та белобрысая фифа, за которую Лера вступалась и защищала, и которая посмела пойти против нее ‒ ей нет оправдания. Я делаю пару звонков ‒ и вот наготове у меня уже есть план.

‒ Уау! ‒ говорит Чуйка, валясь на диван. ‒ Я и не думал, что ты снова закатишь тусу в «привате»! С последней твоей вечеринки прошло столько времени, что я решил, что ты уже загасился!

‒ Это вечеринка-прощание с холостяцкой жизнью, ‒ ухмыляюсь я.

Крот бросает на меня косой взгляд. Он пришел, но держится в стороне: не забыл еще, чем закончилась наша последняя встреча в ресторане. И правильно делает. Пусть посидит тише воды, ниже травы, в следующий раз хотя бы будет думать, прежде чем ляпнуть что-нибудь о Лере своим поганым языком. Кристи тоже здесь, демонстративно кружится возле Баркова, одного из новеньких, только недавно вошедшего в наш круг. Одной проблемой меньше.

‒ Значит, ‒ удивляется Чуйка, ‒ ты уже все? Семейный человек?

Семейный человек? Это… звучит странно. Но мне нравится. Я ‒ семейный человек. И моя семья ‒ это Лера. Сейчас только Лера, но потом…

Я улыбаюсь ‒ и отвечаю:

‒ Да, думаю, меня уже можно так назвать.

Потому что я действительно хочу создать семью с Лерой. Хочу, чтобы все было так, как я представлял себе со слов Стаса. Хочу быть с ней по-настоящему. Я сумел сломать лед в наших отношениях, осталось не облажаться и медленно, подавляя свою звериную натуру, показать ей, что лучше меня для нее быть не может.

‒ Тогда поздравляю! ‒ говорит Чуйка. ‒ Выпьем!

Мы поднимает бокалы и отпиваем. Вечеринка только начинается, народ разогревается, но четверка специально приглашенных тусовщиков быстро превращают ее в огонь. Дверь открывается ‒ и входят приглашенные на вечеринку сотрудники «Семейного». Среди них ‒ я удовлетворенно щурюсь ‒ белобрысая фифа.

Она удовлетворенно осматривается и прикусывает губу, не догадываясь, что я за ней наблюдаю. Ее глаза блестят, она взбивает волосы, поправляет грудь ‒ и уверенно ныряет в толпу, извиваясь в танце. Я чуть поднимаю руку, привлекая внимание двоих людей, что лениво сидели на креслах. Те встают ‒ одновременно ‒ и уверенно двигаются к извивающейся в танце фифе. Они облепляют ее одновременно, спереди и сзади. Вижу, как фифа потрясенно округляет глаза, затем она моментально оценивает стоимость их прикидов и аксессуаров ‒ и начинает двигаться в их руках томно и страстно, как будто не танцует на танцполе, а уже отдается им прямо там.

Прекрасно. И так просто. Осталось чуть-чуть. Парни отрабатывают свои деньги на «ура». Они умело распаляют ее аппетит, их руки скользят по ее телу. Вот один из них что-то шепнул ей на ухо. Глаза фифы потрясенно распахиваются, когда сразу двое парней ведут ее на диваны, ее лицо взволновано и раскраснелось. Она вытягивает руку, чтобы ухватить бокал с шампанским с подноса, но один из сопровождающих ее парней со смехом забирает у нее бокал. Молодец. Когда свершится моя месть за Леру, эта дрянь должна быть трезвой, чтобы запомнить каждую минуту, каждый миг того, что произойдет после.

Они устраивается на диване, все втроем. Фифа напрягается, когда руки парней откровенно скользят под ее юбку, но тут она видит, что всем вокруг плевать ‒ на соседнем диване уже почти занимаются сексом ‒ поэтому она расслабляется и даже тянет свои ручонки к рубашке парня. Три тела сплетаются: она зажата между двумя мужчинами и ловит кайф, когда ее юбку задирают, и сразу две мужские ладони скользят под ее трусики. Она стонет и откидывается назад, головой на грудь парня, что сидит позади. Тот, кто спереди, расстегивает пуговицы на ее блузке и освобождает грудь от лифчики: белая плоть вываливается на всеобщее обозрение. Фифа вздрагивает ‒ и снова стонет, когда губы парня смыкаются вокруг ее соска.