‒ Итак, ‒ издевательски тянет Радов, ‒ кого из вас наказать первой?

Стискиваю зубы так, что еще чуть-чуть ‒ и рассыпятся в крошку. Взглядом втыкаюсь в стену напротив, глядя чуть выше черноволосой макушки. Справа от меня огромное, во всю стену, зеркало Гезелла, и боковым зрением я вижу в нем нас с Кариной. Мы стоим перед Радовым, сидящим на диване, как провинившиеся школьники перед директором ‒ и слушаем, как он нас унижает. Эта манера Демьяна обращаться с работниками торгового центра так, будто мы грязь под ногами, неимоверно раздражает. Но, кажется, поведение мажора бесит только меня: боковым зрением вижу, как подбирается Карина. Не успеваю сказать и слова, чтобы ее предостеречь, как она неожиданно томно мурлычет:

‒ Меня… Накажите первой меня…

Дружки Радова смеются. Они так часто тут бывают, что я уже волей-неволей знаю их всех. Вижу, как похабно блестят глаза Грецика, предвкушающего омерзительное представление. Вижу, как облизывает губы Кротов. Вижу, как гримасничает девушка с темными, густо подведенными глазами. Вижу, как хмыкают другие девчонки ‒ такие же избалованные, эгоистичные и беспринципные твари, как Радов и его шайка. Испытываю острое желание взять со стола вот эту бутылку, взболтать ее, сорвать с нее крышку ‒ и обрызгать всех присутствующих так, чтобы они захлебнулись в алкоголе, которым заставлен весь стол.

И заставляю себя стоять смирно. Огрызнусь ‒ и Демьян отыграется. Деньги не появятся из воздуха по мановению волшебной палочки, а реабилитация Томы важнее моей гордости. Поэтому я стискиваю кулаки ‒ и молчу.

Пока молчу.

‒ Ты знаешь, за что я тебя наказываю? ‒ говорит Демьян Карине.

‒ Я была очень, очень плохой девочкой, ‒ подыгрывает та.

Меня сейчас стошнит. Как же это дешево и мерзко. Как в третьесортном романе или в очень дешевом кино. Насчет мажоров понятно: эти упиваются своей властью и вседозволенностью. Но почему Карина ввязывается в этот фарс?!

Взглядом я пытаюсь заставить ее одуматься и перестать плясать под дудку чертовых ублюдков, но она на меня даже не смотрит: все ее внимание устремлено на Радова. А тот сидит, развалившись, как молодой король: раздвинув длинные ноги, лениво склонив голову, полузакрыв глаза и усмехаясь краешком губ. Твердые, уверенные, почти зрелые черты лица, четкая прямоугольная линия челюсти, чувственные губы, обворожительные глаза ‒ ублюдку повезло с внешностью.

А вот характер дерьмо. Разгон от хорошего настроения до состояния бешенства ‒ со скоростью света. И с той же обратно. Никогда не знаешь, что щелкнет в его голове и что он выкинет в следующий момент. Последние события тому доказательство.

‒ Верно, - соглашается Радов, ‒ ты ужасно плохо себя вела. Ты назвала мою сестрёнку мелкой дрянью.

Я прикусываю губу, чтобы не начать ругаться: Радову плевать на сестру. Ни разу не видела их вместе, ни разу не видела, чтобы он о ней заботился или хотя бы про нее вспоминал. Ее не станет ‒ не прольет и слезинки.

Но зато не гнушается использовать ее как повод, чтобы докопаться до нас.

‒ И мне ужасно, ужасно жаль, ‒ кокетливо произносит Карина.

‒ Прекращай, ‒ не выдерживаю я, ‒ хватит унижаться.

Радов усмехается ‒ и произносит:

‒ Дождись своей очереди, Астахова. До тебя я тоже дойду.

Все. Больше не могу. Открываю рот, чтобы напомнить этому ублюдку, что он не наш босс, но тут снова вмешивается Карина.

‒ И в самом деле, ‒ говорит она, даже не глядя на меня, ‒ не надо так торопиться, Лера. Сначала я.

Лишаюсь дара речи от подобного поворота разговора, бросаю на нее изумленный взгляд. Нет, я знала, что в последнее время она готова к любым экспериментам ‒ но чтобы вот так попрать собственную гордость?

А Карина меж тем подходит к Радову, плавно покачивая бедрами в фирменной узкой юбке. Компания Радова подбирается. Сам он лениво смотрит на то, как она останавливается перед ним, прямо между его широко раздвинутых ног.

‒ Мне очень, ‒ выдыхает она, ‒ очень жаль, Демьян Егорович. Что я могу сделать, чтобы загладить свою вину?

‒ На четвереньки, ‒ говорит Демьян.

Нет.

Немыслимо.

Это просто какой-то фарс.

Этого не может...

С широко открытыми глазами смотрю, как под одобрительный гул охреневшей молодежи Карина опускается на четвереньки.

И не верю своим ушам, когда он говорит:

‒ Лай.

Грецик довольно хохочет.

‒ Хорошо, ‒ Карина улыбается.

Она склоняет голову набок, словно очаровательный песик ‒ и говорит:

‒ Гав. Гав-гав.

Мне бы уйти. Послать всех и уйти. Но отвращение и неверие крепко держат меня на месте. Это как смотреть на что-то мерзкое ‒ отвратительно, мерзко, тошнотворно ‒ но невозможно оторваться.

‒ Что теперь? ‒ мурлычет Карина.

Ее даже не смущают свидетели. И их улюлюканье. Напротив. Она смотрит на девицу справа от Радова победным взором так, будто только что выиграла главный приз в лотерее. Сомнительный приз.

‒ А теперь, ‒ лениво приказывает Радов, ‒ лижи.

Он протягивает ей руку ладонью вверх. Карина медленно тянется вперед к его кисти ‒ и широко проводит по коже языком. К моему горлу подкатывает тошнота. Радов переводит на меня, застывшую в отвращении, свой взгляд и насмешливо произносит:

‒ Вот теперь, Астахова, твоя очередь...

‒ Аккуратнее надо быть, девушка, вы меня толкнули.

‒ И че? Глаза разуй, сама на меня налетела.

‒ Ты как со старшими разговариваешь?!

‒ Отвали, тетя.

Проклятье… После развода Карина молодится изо всех сил и терпеть не может любое упоминание ее возраста: девушка, которая только что ее задела на эскалаторе, ударила точно по больному месту. Нужно поспешить, чтобы уладить конфликт, но, как назло, группа туристов из Китая галдящей бесцеремонной толпой подрезает меня и перекрывает проход к подруге, отчего я вынуждена замедлиться и подстроиться под их праздные шаги.

‒ Тетя? ‒ моментально заводится Карина. Она возмущается так громко, что слышно даже через два бутика. ‒ Ты кого тетей назвала, шпана драная?

‒ Ой, уймись уже, лохудра!

‒ Ах ты, дрянь!

Ну что за невезение! Я отчаянно пытаюсь выбраться из толпы, чтобы успеть до конфликта и не дать ему разгореться. Нет, дело не в том, что я такая хорошая подруга, которая чуть что, сразу мчится на выручку: просто мы с Кариной снимаем одну квартиру на двоих, а у нее уже есть два устных предупреждения. Если сейчас из-за скандала с посетителем ТЦ дойдет до выговора, ее просто уволят, и тогда она может съехать с квартиры, а я сейчас просто не потяну съем жилья в одиночку.

Да, я отнюдь не ангел. Выживание в большом городе, работа за копейки и необходимость помогать семье очень быстро приучили меня видеть наперед и понимать, чем то или иное событие могут угрожать мне в физическом плане.

А то, что Карина, такая же работница торгового центра, как и я, в данный момент агрессивно хватает девушку за рукав, не позволяя той уйти, и вокруг них уже собирается жадная до зрелищ толпа, ясно говорит мне о том, что дело пахнет грандиозным увольнением. Я не могу допустить, чтобы Карину уволили. Поэтому изо всех сил пытаюсь пробиться к эскалатору.

А дело уже принимает нешуточные обороты.

‒ Отпусти, тварь! ‒ звонка кричит девчонка.

Она кажется очень молодой, наверняка, старшеклассница. Одета как неформалка: розовое каре, черная толстовка, короткая розовая клетчатая юбка, высокие сапоги. За ее спиной болтается малюсенький тряпичный рюкзак с аниме-персонажем, наверняка приобретенный только что в одном из специализированных аниме-бутиков нашего «Семейного».

‒ Извинись! ‒ рычит Карина.

‒ Отвали, губошлепка!

‒ Губошлепка?! Ах ты сука!

Китайцы, привлеченные шумом, останавливаются и поворачивают на кричащих головы. Я едва не впечатываюсь в спину впередиидущей пожилой женщины, но зато теперь могу передвигаться быстрее: туристы стоят, и обойти их гораздо проще чем тогда, когда они шли хаотично.