Но я сдерживаю себя.

Мой путь лежит к «привату». Наконец-то эта чертова комната пригодилась для чего-то другого. Я сажусь в кресло и, испытывая странные, никогда не ведомые ранее чувства, опускаю Леру на свои колени и крепко прижимаю к себе, согревая и успокаивая. В моих объятиях нет ни капли сексуального контекста, и я чувствую, как вскоре она начинает дрожать ‒ ее, наконец, отпускает нервное напряжение. Я просто прижимаю ее крепче и молчу.

Спустя десять минут, когда дрожь проходит, она просто обессиленно говорит:

‒ Даже не будешь ни о чем спрашивать?

Ее голос звучит глухо. Но она сидит, привалившись боком и головой к моей груди, и я чувствую, что готов сидеть вечность вот так, с ней на коленях.

‒ О чем? ‒ мурлычу я.

‒ О всяком. Почему я такая тварь. Как я сделала сестру инвалидом. Почему отказываюсь платить за ее лечение.

‒ Потому что мне плевать.

‒ Что? ‒ она хмурится, отрывает голову от моей груди, смотрит на меня удивленно.

Я мягко надавливаю на ее голову, заставляя ее снова опереться об мою грудь:

‒ Мне похрен. Пусть ты хоть войну развяжешь, или с ума сойдешь, или объявишь себя императором вселенной, или еще какую хрень сделаешь ‒ мне плевать. Ты мне любая нравишься. Нет, не так. Я тебя любой люблю. И за любую тебя перегрызу другим горло.

Она снова поднимает голову и ошарашенно смотрит в мое лицо:

‒ Ты чокнутый, ты ведь знаешь это?

‒ Да, ты уже говорила.

Она задумчиво прикусывает губу ‒ и медленно произносит:

‒ Но моя младшая сестра и в самом деле стала инвалидом из-за меня.

‒ А ты этого хотела?

‒ Боже мой, конечно нет!

‒ Тебя это радует?

‒ О чем ты вообще говоришь?!

‒ Тогда нахрена ты себя винишь? Скажу еще раз, мне без разницы. Даже если ты этого хотела и даже если ловишь от этого кайф сейчас, я все равно буду тебя любить. Если тебе хочется, мы можем вернуться назад и сделать инвалидом эту суку, которая называла себя твоей матерью.

‒ Ты реально псих…

‒ Пусть псих. Но твой.

Она качает головой. Сидит некоторое время задумчиво, ‒ наблюдаю за ее лицом, ‒ а затем…

Снова ложится головой на мою грудь. Внутри меня горячей волной разливается торжество.

‒ Ты ужасно бесишь, ты знаешь? Я всю эту неделю из-за тебя как на иголках была. Мне хотелось взять этот букет и засунуть его тебе в задницу. Или исхлестать тебя им до смерти.

‒ Моя девочка, ‒ смеюсь я.

Она издает тихий фырк, ‒ прямо как кошка, ‒ и замолкает. Я закрываю глаза и зарываюсь лицом в ее волосы.

Неужели того барьера между нами больше нет?..

Дико.

Моя мать прилюдно меня унизила. Выставила меня последней стервой и чуть ли не монстром, покалечившим родную сестру. Демьян меня спас. Сделал то, что за двенадцать лет не смогла я ‒ дал матери отпор и поставил ее на место. А еще пригрозил. Увел подальше от этого цирка и обнимал, пока я по капельке приходила в себя. А теперь я сижу на его коленях, прижимаясь к его груди.

И… не чувствую отторжения.

Наоборот. Странно защищенной. Будто его руки ‒ крепость, а я ‒ под охраной. Еще никто и никогда не вступался за меня так яро, как он. Полина ‒ единственная, кто любит меня безусловно, просто за один только факт моего существования. Но она моя сестра, моя родная плоть и кровь.

Даже перед Алексом я отчитывалась за то, что было в прошлом.

А Демьян просто принял меня. Ничего не спрашивая и не уточняя, не выясняя, кто прав и кто виноват. Просто сразу и безоговорочно занял мою сторону. И под моими ногами как будто сразу появилась твердая опора: жесткая, плотная, стальная ‒ и несгибаемая.

Этот миг… Самый сумасшедший в моей жизни. Но я не хочу его прерывать.

‒ Думаю, ‒ я задумчиво выглядываю в окно, ведущее в атриум, ‒ мне пора искать новую работу.

‒ Почему?

‒ Я оказалась вовлечена в скандал. Его даже на камеры снимали. Для руководства нашей сети это позор, никто не будет держать подобного директора у себя. Пора собирать вещи.

‒ Об этом можешь не волноваться, ‒ раздается над головой мягкий голос, ‒ я обо всем позабочусь. И о записях, и о камерах, и о твоей должности, и… о твоей матери.

И у него такой голос, что я ему верю.

‒ Что ты собираешься делать, ‒ спрашиваю я, ‒ с мамой?

‒ А что бы ты хотела, чтобы я сделал?

Я задумываюсь:

‒ Я не хочу, чтобы ей причиняли вред. Все-таки, она моя мать.

‒ Биологическая.

‒ И все же. Как-никак, она не дала помереть мне с голоду и не сдала в приют. Я не хочу, чтобы ей причиняли боль. Я просто... не хочу ее больше видеть. Никогда. Вот и все.

‒ Можешь больше об этом не волноваться: я это устрою. Ты никогда ее больше не увидишь. Ни ее целиком, ни даже кончика ее змеиного жала.

Я привстаю и требовательно смотрю в его лицо. Демьян, сдаваясь, добавляет:

‒ Мирным. Мирным путем. Я помню. Никакого вреда, боли и членовредительства.

Я киваю. Пора бы уже идти на рабочее место. Скандал-не скандал, но я должна быть на работе и не имею права пренебрегать своими обязанностями. Но при одной мысли о том, что придется возвращаться в то место и встречаться глазами с Леней, Катериной и остальными работниками… После того, что устроила мать, они все наверняка будут считать меня монстром.

И я снова потеряю людей, которых уже начала считать близкими.

Что ж, сколько бы я не оттягивала возвращение, это ничего не изменит.

‒ Я пойду, ‒ тихо говорю я.

Тело Демьяна напрягается. Он и без того ни черта не мягкий ‒ а тут его и вовсе стал каменным. Ожидаю, что он сейчас начнет меня отговаривать. Или удерживать. Может быть, даже силой. Но вместо этого…

Он просто размыкает объятия.

Неохотно, через силу, явно заставляя себя, ‒ но размыкает.

‒ И что, ‒ с вызовом говорю я. Мне отчего-то хочется его взбесить, ‒ даже не попытаешься меня остановить?

‒ Остановить тебя? ‒ хрипло смеется он. ‒ Пусть я и псих, но не настолько, чтобы пытаться тебя останавливать.

‒ Почему? ‒ требовательно спрашиваю я.

Потому что Алекс определенно попытался бы меня остановить. Уговорами, напором, возможно давлением, ‒ но попытался бы, оправдываясь тем, что хочет меня защитить.

‒ Потому что ты сильная, ‒ спокойно отвечает Демьян, ‒ самая сильная злюка из всех, кого я знаю. И убегать от чего-то не в твоем характере. И потом: попробую тебя остановить ‒ ты же просто мне вмажешь.

Несмотря на абсурдность фразы, я фыркаю. Глупец. Но после его слов мне полегчало. Да, он прав. Я сильная. Я уже пережила этот позор благодаря ‒ или вопреки? ‒ моей матери, так что мне теперь стоит всего лишь встретить его последствия?

Я встаю с колен Демьяна, поправляю одежду, приглаживаю волосы. Демьян молча смотрит на меня снизу вверх, его глаза блестят в полумраке комнаты.

‒ Я люблю тебя, ‒ внезапно говорит он.

‒ Псих! ‒ шиплю я.

Его признание застает меня врасплох. Мне казалось, что я разучилась краснеть, но сейчас мое лицо пылает. Мои движения становятся резкими и угловатыми.

‒ Просто хотел, ‒ он склоняет голову чуть набок и насмешливо улыбается, ‒ чтобы ты знала.

‒ А ты меня бесишь, ‒ говорю я, отворачиваясь и шагая к двери, ‒ чтоб ты знал!

‒ Я подвезу тебя после работы! ‒ доносится мне в спину.

Я ухожу, не оборачиваясь и ничего не отвечая. Моего запала раздражения и смущения хватает, чтобы пересечь «Семейный» поперек, но перед входом в "Медальку" меня охватывает неуверенность. На несколько мгновения я застываю, делаю глубокий вдох, расправляю плечи ‒ и решительно вхожу.

И тут же сталкиваюсь с Леней. Я неуклюже замираю на месте. Он видел мою маму, слышал все, что она сказала. Теперь он знает обо мне правду ‒ и как будет относиться ко мне теперь? Нет, я вовсе не нуждаюсь в его дружбе ‒ друзьями нас и с натяжкой не назовешь ‒ но мне была приятна атмосфера в коллективе и их отношение ко мне. Все было очень теплым, бесхитростным и открытым.