И когда она исчезла, бросив меня точно так же, как и остальных, я почувствовал себя преданным.

Затем были еще четыре года учебы без нее. Понимая, что, скорее всего, я больше никогда ее не увижу, я встречался с другими девушками. Но ни одна из них не была Лерой ‒ и ни одна из них не заставляла мое сердце трепетать так, как она. Поэтому я забил. Ушел в учебу и в бизнес отца. Последний был только рад. Я думал, что теперь все так и будет ‒ ровно, спокойно, гладко, ‒ и вот…

Я снова встречаю ее.

‒ Мармеладные мишки? ‒ она берет упаковку. ‒ Мне казалось, ты не любишь сладкое. Да еще в таких количествах.

‒ Это Анжеле, ‒ говорю я со смешком, ‒ она беременна и ест эти мармеладки ведрами. Если не принесу их на нашу встречу, съест уже меня.

‒ Правда? ‒ Лера смеется. ‒ Я рада за нее. Помнится, ты говорил… Кхм, ничего. Шестьсот пятнадцать рублей.

Да, я рассказывал ей, что Анжела безуспешно пытается забеременеть. Черт, кажется, я, как влюбленный идиот, выкладывал ей о нашей семье абсолютно все. Что отец слишком давит и возлагает на меня большие надежды. Что мать ушла, не выдержав его постоянной занятости. Что Анжела выскочила замуж в восемнадцать, лишь бы тоже сбежать. С Лерой легко говорить. Любой другой на месте использовал бы мою болтливость в своих интересах, но Лера… Даже сейчас она хранит все сказанное мной в тайне, чтобы ненароком не произнести вслух.

Какая же она все-таки…

‒ Значит, ‒ я оплачиваю покупку, ‒ ты тут работаешь?

‒ Ага, ‒ она показывает на бейдж.

На бейдже крупными буквами написано «Директор Астахова Валерия Павловна».

‒ Директор? Поздравляю. Это большое достижение.

‒ Я тебя тоже поздравляю. Видела мельком твою фотографию в журнале. Было сказано, что ты один из самых многообещающих наследников бизнес-империй.

‒ Правда?..

Я смущен. Проклятье, когда я смущался в последний раз? Не могу вспомнить. А она всего одной фразой вогнала меня в краску. Кажется, не только она, но и я не изменился: все так же теряюсь от ее слов.

‒ Если, ‒ раздается рядом голос, ‒ вы еще не наговорились, то хочу отметить, что за тобой уже собирается очередь.

Это Демьян. Точно, ведь он стоял тут все время. Я и к кассе подошел только потому, что тут стоял он. Не ожидал, что кассиром, с которым он общается, окажется именно Лера.

‒ Ведь ты только что, ‒ говорит он, обращаясь в Лере, ‒ выговаривала мне за то, что мешаю покупателям. А теперь сама точишь лясы с одним из них, создавая очередь. Ай-ай-ай, как же так?

Лера каменеет. Тепло из ее глаз моментально исчезает. Я понимаю, что слова Демьяна выводят ее из себя ‒ и напрягаюсь. Они знакомы. Конечно, знакомы, учились в одном универе. Но почему общаются теперь? Что может связывать двух таких непохожих людей, как они? Да, точно. Она тут работает, он здесь управляющий. Это деловые отношения. Но, судя по ее виду, ей отнюдь неприятно его присутствие рядом. Неудивительно, учитывая, как потребительски обращается с девушками Демьян. Надо их поскорее развести.

‒ Я пойду. Ты, ‒ кладу руку на плечо Радова и сжимаю ее, ‒ проводи до выхода.

‒ Мне казалось, ‒ цедит он, ‒ ты был против, чтобы я тебя провожал.

Я и сейчас против. Но я не хочу, чтобы он торчал тут и портил настроение Лере. Поэтому я возьму его на себя.

‒ Передумал, ‒ я обхватываю его за шею дружеским захватом, ‒ поэтому включай режим радушного хозяина и проводи гостя до двери.

Он смотрит на Леру. Внутри меня что-то нехорошо переворачивается. Я знаю этот взгляд. Изучил его слишком хорошо за годы нашего общения. И он мне не нравится.

‒ Хорошо.

Демьян, наконец, отваливается от кассы, и мы уходим. Чувствую сожаление из-за того, что не взял номер Леры. Но вывести отсюда Демьяна важнее.

Поэтому что такой взгляд у него бывает только тогда, когда он на чем-то зацикливается.

ДЕМЬЯН

Удар. Второй. Третий.

Апперкот. Кросс. Хук. Нокаут.

‒ Радов! ‒ рычит тренер. ‒ Какого хрена!

Мой соперник лежит на канвасе и ошалело мотает головой, глядя в пустое пространство. Кажется, я перестарался.

‒ Я же тебе говорил, ‒ орет тренер, ‒ никаких нокаутов! Мы здесь не для реального боя, а чтобы не потерять форму! Отстранен на месяц!

Твою мать… Тренера можно понять. Он сам ‒ бывший боксер, вырубивший своего соперника на ринге нокаутом. Из которого тот так и не вышел и вскоре скончался в больнице, так и не придя в себя. Тренер ушел из спорта, открыл свой полуподвальный клуб ‒ но категорически запрещает тут доводить до травм. Хочешь сбросить пар ‒ вали выбивать дух из груши, а не из человека.

Я реально облажался.

‒ Я в норме, ‒ отмахивается пострадавший. Это мужик лет сорока и весом с центнер, ‒ просто не ожидал…

‒ Это ничего не меняет, ‒ сердито продолжает тренер, ‒ ты еще тут? Вали!

Стискиваю зубы. Терпеть не могу, когда меня треплют, как щенка. Но… Тренера я знаю еще с детского дома, когда он пустил меня в свой клуб и сам ставил мне удары ‒ и его я, блять, реально уважаю, чтобы пытаться протестовать.

Поэтому выхожу из зала, от злости со всей души ударив мимоходом грушу.

Наскоро принимаю ледяной душ в душевой, иду в раздевалку. Там тот самый мужик, которого я приложил.

‒ Нехило ты меня, ‒ говорит он. Голос вполне дружелюбный, не похоже, что злится.

‒ Увлекся, ‒ бросаю я, переодеваясь в повседневку. ‒ Сотряс?

‒ Хрен его знает. Врач местный говорит, что надо б в больницу. Загляну, наверное, сейчас.

Готово. Я переоделся. И можно бы идти, но…

‒ Подвезти?

‒ О, ‒ оживает он, ‒ спасибо!..

Дома я оказываюсь только два часа спустя. У Стаса реально оказался сотряс. Я дождался его в больнице и повез к нему домой. Хрен его знает почему. Обиду на меня он реально не держал. Сам признал, что недооценил меня всерьез, еще и ржал над своей самоуверенностью. А потом грустил, что дома еще и жена добавит. Классным он оказался мужиком. Сгладил негатив за мою промашку.

Но стоит мне переступить порог уже своей квартиры, как непрошенные мысли атакуют меня снова. Тренер отстранил меня на месяц. Где мне теперь прикажете выпускать пар?..

Валюсь на постель как был в одежде, бессмысленно гляжу в потолок.

Сегодня…

Сегодня я узнал, что Алекс и Астахова знакомы. Более того. Астахова узнала его с первого взгляда. И ее выражение лица, когда она с ним разговаривала… Никогда не видел ее такой. Такой мягкой, улыбчивой, открытой и теплой. В моих воспоминаниях у нее всегда холодный взгляд, поджатые губы, ровный голос и каменное выражение лица. Нет, я знал, что с коллегами она общается иначе ‒ но все равно не так участливо, как с Лексом.

Как будто она действительно была рада его видеть.

Какого хрена?!

‒ Она, ‒ сказал мне потом Лекс, ‒ была моим репетитором. Еще до того, как мы с тобой подружились.

Блять…

Значит, они дружили. Меня она назвала «дешевкой», которая пакуется в брендовые шмотки. Лекс тоже запакован в брендовые шмотки с головы до ног.

Но его она отчего-то дешевкой не называла. И дружбу с ним завести не побрезговала.

Маленькая. Лживая. Дрянь.

Разворачиваюсь и бью подушку. В груди клокочет ярость и требует выхода.

Какая же она все-таки лицемерка!

Говорила, что презирает сынков богатеньких родителей, смотрела на меня свысока ‒ а сама улыбается Лексу. Выговаривала мне за то, что мешаю покупателям и причиняю магазину убыток ‒ а сама болтает с одним из них. И снова так, будто меня даже рядом не было. Как будто я для нее пустое место.

Я не дешевка. И я не пустое место. Я вырос в приюте. Я привык к тому, что для общества я отброс. Я привык размахивать кулаками и каждый день прогрызать себе дорогу вперед. Привык доказывать, что со мной надо считаться. Когда отец забрал меня, наконец, из приюта и привел в мир денег и власти, я решил, что все изменилось.

Я расслабился.

Я был уверен, что теперь деньги заменят мне уважение и почитание со стороны окружающих. Первое время в универе так и было. Меня опасались, со мной дружили. Деньги открыли мне путь к дверям, которые перед сиротой были закрыты. Я был уверен, что теперь я король.