И вот к чему это пришло.

‒ Извини, мама, ‒ говорю я, пытаясь восстановить самообладание, ‒ я решила, что это кое-кто другой.

‒ Да плевать! Почему не отвечаешь на мои звонки?!

Потому что единственное, почему ты мне звонишь, это потребовать денег.

‒ Потому что у меня много работы.

‒ А то у меня ее нет!

А ведь нет.

‒ Ты в тот раз, кажется, не поняла. Переведи на мой счет еще семьдесят тысяч.

И живи на оставшиеся двенадцать как хочешь. Я стискиваю челюсти ‒ и повторяю:

‒ Нет, мама. Хватит. Я больше не буду присылать тебе деньги.

Мое первое желание ‒ пойти за ней. Догнать, остановить и… И что?

Только вот это «что» ‒ незнание того, что будет дальше после того, как я ее остановлю ‒ и держит меня на месте. Я взвинчен. Этот обед пошел коту под хвост: сначала заявились эти два урода, затем они посмели обидеть Леру, после я вышел из себя, а затем и ей снесло тормоза.

Мы оба на взводе.

И оба сейчас не отвечаем за свои действия.

‒ Слушай, ‒ спрашиваю я Стаса на тренировке несколько часов спустя, ‒ что мне делать? Она послала меня к черту.

‒ О, ‒ уважительно хохочет Стас, ‒ стальные у нее яйца!

‒ Это не смешно, ‒ рычу я.

Настроение и так ни к черту, а тут еще его подколы.

‒ А почему она тебя послала?

‒ Не знаю. Разозлилась на что-то.

‒ Э, ‒ Стас грустнеет, ‒ это сложнее. А с чего все началось?

‒ Я позвал ее на обед. Мы встретили моих приятелей. Те назвали ее «девкой» и я слегка вышел из себя. Пришлось их проучить, но совсем немного. Однако разозлилась она тогда, когда я назвал ее моей девушкой и будущей женой.

Стас хлопает ресницами:

‒ Погоди… Ты ее перед ними так назвал?

‒ Нет, перед макаками, б*ядь! Конечно, перед ними!

‒ А сколько вы с ней уже встречаетесь?

Я зависаю.

‒ Ну… Мы с детства знакомы, жили в одном доме, оказывается, представляешь?

‒ Нет-нет, я не про то. Сколько вы с ней уже официально встречаетесь, раз ты поднял вопрос о браке так, будто это уже решено?

Я разворачиваюсь и со всей силы бью грушу. Стас обходит ее с другой стороны и фиксирует, чтобы она не моталась.

‒ Ты не ответил.

‒ Нисколько, ‒ рычу я.

На его физиономии шок.

‒ Погоди, ‒ говорит он, отпуская грушу. ‒ Если это та самая девушка, о которой мы говорили в тот раз, то ты только недавно понял, что она ‒ та самая. Даже недели не прошло. И теперь ты ее уже своей невестой считаешь?

‒ А зачем терять время?

Он выпучивает глаза:

‒ Дем, ты меня поражаешь. Не говори, что ты просто заявился к ней, выложил свои чувства ‒ и на этом, б*ядь, все, теперь она твоя жена?

‒ А что с этим не так?

Стас отворачивается и матерится. Долго, с чувством. Я колочу грушу.

‒ Так, ‒ Стас хватает меня за плечо и тянет на скамью. Я все еще киплю, но позволяю ему себя увести. ‒ Дем. Ты неправ.

‒ С какого…

‒ Дослушай. Это так не делается. Ты сам говоришь, она разозлилась. Да кто угодно бы разозлился, если бы его перед фактом поставили. Просто прикинь, появится левый чувак в твоей жизни и скажет, мол, я тебя тут, оказывается, люблю, поэтому давай любовь до гроба, свадебку, детишек да общий гроб.

‒ Я. Не левый. Чувак.

‒ Для нее ‒ левый. Вы даже не встречались, а ты уже летишь вперед паровоза! Остановись, дай ей прочухаться!

‒ Да я и так уже х*енову тучу времени прое*ал!

‒ Так это твой косяк, а не ее! Так, остынь. И ей дай время остыть. А пока вы остываете, действуй традиционно Твое желание остепениться и осесть вместе с ней похвально, но дай ей хотя бы привыкнуть. Покажи ей себя с лучшей стороны. Цветочки ей там отправляй. Без твоей рожи для начала. Когда остынет и растает, переходи к следующему этапу. Ухаживания там, пикники, прогулки, кино и прочая. Девушки это любят. И только после этого этапа можешь рассчитывать на что-то большее. Поверь мне, опытному мужу, я Майку именно так и завоевывал.

Это долго. Я привык получать то, что хочу, сразу. Но с Лерой это не прокатит. Мы оба слишком упрямы. Она особенно. Она ведь реально помрет, но без боя мне не сдастся. А значит, если я хочу, чтобы у нас что-то вышло, то уступать придется именно мне.

Разворачиваюсь ‒ и бью грушу так, что ее швы лопаются.

Следующую неделю я бешусь ‒ но делаю так, как говорит Стас. Я не пишу ей сообщения, не звоню, не показываюсь лично ‒ лишь слежу издалека, как она работает. Даже по ее походке я вижу, что она ‒ как пружина, готовая вот-вот развернуться и сходу влепить кому-то в нос. Раньше она двигалась между рядами скупо и экономно, приберегая силы, чтобы их хватило на долгий тяжелый день, а сейчас она похожа на мечущегося в клетке тигра: движения резкие, острые, нервные, будто входит в подворотню, где на нее в любой момент могут напасть. Стас прав. Я должен дать ей время остыть.

Но это не означает, что я должен полностью уходить в тень.

Я присылаю ей цветы. Конфеты. Билеты на оперу и в балет. Украшения.

И все это летит в урну.

Я скриплю зубами ‒ и даю ей пару дней передышки. Я вижу по картинкам, что она злится все больше и больше, а Стас с другой стороны шепчет и шепчет, чтобы я дал ей больше пространства и не дразнил.

Но как, как б*ядь?! Я понятия не имею, с какой стороны мне теперь к ней подступиться!

К тому же, она мне нужна! Тот единственный поцелуй снится мне по ночам, и я просыпаюсь с железным стояком, как какой-то сопливый мальчишка, впервые смотрящий порно. Мне хочется большего. Но не только в физическом плане.

Поэтому план взвалить ее брыкающуюся на плечо и свалить с ней шипящей в закат кажется мне все более и более привлекательным.

Меня хватает на неделю. В воскресенье я, озверевший от мокрых снов, ее откровенного игнора и своего гребаного желания прижать ее хрупкое злое тельце к своему, твердо решаю:

Пошло все нахрен.

Я дал ей целую неделю, чтобы остыть. Не моя вина, что злости в ней больше, чем пороха в пороховой бочке. Будет взрыв ‒ плевать. Так больше продолжаться не может. Я должен ее увидеть, поговорить.

И мы должны прийти к какому-то решению.

Я заваливаюсь к ней прямо на работу. В «Медальку». Оттуда она точно не уйдет, когда увидит мое лицо. Но поговорить с маленькой злюкой у меня не получается.

Потому что моя маленькая злюка…

Уже в центре скандала.

Всю эту неделю я чувствую себя, как на пороховой бочке.

И дело не только в психе. Еще и в матери.

Они оба не дают о себе забыть. Радов присылает цветы и что-то еще ‒ и все это летит в мусорное ведро еще до того, как вскрывается. Мама же продолжает бомбардировать меня звонками и сообщениями, шатая мою и без того разбомбленную Радовым психику. Я уже не чувствую под ногами опору, все колеблется и с каждым шагом я как будто все больше и больше вязну в болоте. Но хуже всего другое.

Я чувствую приближение чего-то неотвратимого. Все мое тело наэлектрилизовано, как перед бурей. Что-то грядет, и это что-то заставляет меня чувствовать себя как уж на сковородке. Даже встреча с Полей, которая происходит в субботу, не может окончательно развеять мой страх.

Я вымоталась. Я устала. Но я понимаю, что это что-то ‒ еще впереди.

И оно происходит. Обрушивается на мою голову, как молния, ослепляет, оглушает ‒ и окончательно выбивает почву из-под моих ног.

‒ Самое ужасное тут, ‒ вздыхает Леня, ‒ это работать по воскресеньям.

‒ А вот если бы пошел на работу к своей воображаемой девушке, ‒ подкалывает его Катерина, ‒ то сидел бы сейчас с ней дома.

‒ Во-первых, ‒ назидательно говорит Леня, поднимая вверх указательный палец, ‒ она не воображаемая. Во-вторых. Тут платят чуточку, но больше. В-третьих, тут соцпакет все же лучше. В-четвертых. Ну на кого я тебя тут, мою Фому неверующую, оставлю?

‒ О, ‒ тает Катерина, и идет к Лене обниматься.

Я качаю головой. Краем глаза замечаю охранника Леонида Алексеевича, который тоже только на днях вернулся к нам снова на работу, машу ему рукой. Он радостно отвечает тем же.