– Она хочет встретиться, ‒ говорю я.

‒ О, ‒ радуется Стас, ‒ это же здорово!

Да. Это здорово. Это охренеть, как здорово!

Не знаю, почему она вдруг поменяла свое мнение. Последние несколько дней я устранял все, что могло ей навредить: удалил все записи; проследил, чтобы в гребаной сети ничего не всплыло; организовал всю эту хрень с якобы наследством для мамашки. Подумать только, старая сука реально поверила в свалившиеся с неба денежки и свалила в аэропорт уже несколько часов, по пути хотя бы позвонив младшей дочери и рассказав о бабках. Если честно, когда мои ребята перехватили вызов, я напрягся: мне показалось, что эта тварь прихватит свою младшую с собой за границу, чтобы быть вместе с ней: ведь, судя по тому, что она показывала на публику, она в ней души не чаяла.

Но падла реально оказалась падлой. Как только на горизонте замаячила новая, лучшая жизнь, она…

Тут же бросила младшую дочь, над которой так демонстративно сюсюкалась ‒ и умчалась быстрее ветра. Надо было видеть ее глаза, когда мои ребята тихо и без шума приняли ее в аэропорту и под рученьки довезли до одной тихой, малоизвестной клиники, а местный доктор, потирая руки, радостно писал в заключении:

‒ «Делегированный синдром Мюнхгаузена»… Теперь у меня полная коллекция!

Теперь будет достаточно время от времени отправлять младшей деньги, якобы от матери, да делать нейросетевые звонки. Искуственный интеллект сейчас так продвинулся…

Я улыбаюсь, представляю встречу с Лерой. Улыбаюсь, когда прощаюсь со Стасом и еду домой. Улыбаюсь, когда отчитываю время до нашей встречи. Улыбаюсь, когда в ресторане она идет ко мне, вся такая гордая, уверенная, непоколебимая.

‒ У меня есть условие, ‒ говорит она сходу.

Я восхищен. Ее дерзость, ее живость, ее характер ‒ это все сводит меня с ума.

‒ Какое же? ‒ мягко мурлычу я.

Хочется любоваться ею вечно. Ее упрямо поджатыми губами, холодным прищуром, ледяным выражением лица.

‒ Твой зверь, ‒ говорит она твердо.

Моя первая мысль ‒ похабная. Да, о моем звере. О Демьяне-младшем. Я склоняю голову набок, вскидываю бровь. Лера хмурится, а затем, осознав двусмысленность своей фразы…

Вспыхивает.

Внутри меня все наливается тяжестью.

‒ Ты! ‒ шипит она. ‒ Я говорила о твоем взрывном характере!

Я хохочу. Она неловко косится по сторонам, на ее щеках все еще яркий румянец смущения, но она старается делать вид, что вовсе не смущена. Такая… прелесть.

‒ Я буду с тобой встречаться, ‒ говорит она, и краснеет еще сильнее, ‒ если ты научишься держать себя в руках. Не будешь лезть на рожон, не будешь размахивать кулаками по любому поводу, не будешь запугивать людей, не станешь проявлять агрессию по любому дурацкому поводу… В общем, ‒ она подытоживает, ‒ если хоть раз выйдешь из себя и причинишь кому-то вред, неважно, своими руками или через подчиненных, тогда… Тогда все будет кончено. Навсегда. Окончательно и бесповоротно. И ты оставишь меня в…

‒ Договорились.

Она потрясенно распахивает глаза: явно не ожидала, что я соглашусь так быстро и так легко. Но я действительно готов сделать это ради нее. Я не смогу заставить ее забыть все то, через что заставил ее пройти ‒ но могу добавить к тем воспоминаниям новые и заставить их померкнуть.

‒ Если ты хоть раз, ‒ тихо говорит она, ‒ выйдешь из себя и причинишь кому-то вред…

‒ Не волнуйся, я вручу тебе поводок, ‒ я усмехаюсь, ‒ от своего зверя. ‒ Она распахивает глаза и смотрит на меня удивленно и растерянно. ‒ И не нападу ни на одну тварь ‒ до тех пор, пока сама не скажешь мне «фас».

‒ Этого не будет, ‒ твердо говорит она, отворачиваясь.

‒ Не стоит зарекаться, ‒ улыбаюсь я, ‒ жизнь порой преподносит такие сюрпризы…

‒ В таком случае, время пошло. Теперь мы официально пара.

‒ … да. Теперь ты официально моя.

Внутри меня все ревет и торжествует. Я вытягиваю руку, беру ее ладонь ‒ и целую ее. Смятение Леры отчетливо читается на ее лице. И мне безумно, безумно нравится на это смотреть. Я хочу большего, гораздо большего, хочется смять ее губы в поцелуе, хочется коснуться ее тела, хочется слиться с ней воедино ‒ но я не мудак, чтобы принуждать ее.

Время придет. Мой зверь подождет ‒ пока хозяйка сама не потянет за поводок, заставив меня приблизиться к ней вплотную.

‒ И еще ты должен знать следующее, ‒ она высвобождает свою руку. Я позволяю ей это сделать, хотя и чувствую сожаление. ‒ Я не собираюсь идти на поводу твоих чувств и ставить тебя во главе своей жизни. Я ‒ сама себе хозяйка. Буду работать там, где захочу, заниматься тем, что мне нравится, делать то, что подсказывает мне сердце ‒ и ты мне не указ. Я не буду под тебя подстраиваться. И не собираюсь ставить тебя во главе своей жизни. Пока… пока у меня не появятся чувства к тебе, ты будешь… где-то на пятом или шестом месте в моей жизни. После Поли, работы, увлечений и прочего. Я не буду ради тебя менять свои планы, не собираюсь подгонять под тебя свое расписание или от чего-то отказываться. Ты можешь рассчитывать только на то время, что останется в моей жизни после всего остального. И скажу сразу ‒ если тебя это не устраивает…

‒ Устраивает.

Она бросает на меня быстрый взгляд. В нем ‒ целая смесь всего. И раздражение от того, что я снова ее перебил и сбил ее с мысли. И недоумение от того, что так легко согласился. И неуверенность от того, что делать с этим дальше.

И растерянность ‒ от того, каким взглядом я на нее сейчас смотрю.

‒ Я был очень, очень плохим мальчиком, ‒ говорю ей со смешком, ‒ но обещаю исправиться.

Лишь бы ты была рядом.

Два месяца спустя

‒ Встреча с Алексом?

‒ Да, ‒ я беззаботно склоняю голову набок, внимательно глядя на лицо Демьяна.

На моем лице ‒ равнодушие и спокойствие, но внутри меня все сжимается и дрожит. Мы находимся в его рабочем кабинете в «Семейном». Демьян сидит за столом, перебирая бумаги, а я нагло устраиваюсь прямо на столе, перекрыв ему всю рабочую зону. С момента нашего разговора, где я выставила условия и мы официально стали парой, прошло два месяца. Все это время я его изводила ‒ мстила за его поведение. Я назначала встречи ‒ и не появлялась на них, безразлично говоря, что забыла. Я выбрасывала его подарки и демонстративно раздавала их коллегам. Я могла обронить какую-нибудь грубость, или напоказ пренебречь Демьяном, или отдать ему какой-то приказ.

Но он ни разу не вышел из себя. Просто неизменно улыбался и смотрел так, что я начинала гореть под собственной кожей, потому что даже слепому было очевидно, как сильно…

Он меня жаждет.

Я видела, как темнели его глаза. Видела, как менялось его дыхание. Видела, как расширялись его зрачки. Видела, как напрягаются его мышцы. И откровенно его провоцировала. Надевала короткую юбку, или расстегивала на блузке на одну пуговицу больше приличного, или зарывалась в его объятия и притворялась спящей ‒ и ждала. Внутри меня все трепетало, я чувствовала себя не в своей тарелке, потому что никогда раньше не была такой стервой ‒ но мне был нужен повод. Если бы Демьян хоть раз пересек границу, хоть раз разозлился на меня или попытался принудить меня к близости, я бы бросила его без сожаления. Но он ни разу не пересек черту.

И мое сердце дрогнуло.

Он познакомил меня со Стасом ‒ и меня поразило то, что такой человек, как Демьян, вдруг умеет дружить и при этом бесконечно дорожит этой дружбой. Я видела, как он прислушивается к Стасу, как внимательно его слушает, как улыбается, как расслабляется его лицо ‒ и не узнавала Радова. Он будто действительно изменился.

И каждый раз, когда он показывал себя нового, я все больше и больше начинала чувствовать к нему что-то, подозрительно похожее на симпатию.

Я даже познакомила его с Полей. Жутко боялась и не спала накануне их встречи, но все оказалось зря: он вел себя с ней так, будто она была хрустальной вазой, драгоценной хрустальной вазой, которую надо беречь изо всех сил. Тогда, во время этой встречи он впервые мной пренебрег: он ухаживал за Полиной так, что я…