‒ Вы о чем?

‒ Я о слухах.

Насмешливо ухмыляюсь прямо в лицо Корнилову. Сильно, видать, его припекло, раз примчался прямо с утра да сразу в мой офис.

‒ Обо мне, ‒ цыкаю я, ‒ ходит много слухов. Не могу знать, какой конкретно вы имеете в виду.

Он отчетливо скрипит языками:

‒ Я о том, что вы устроили тут вчера… вечеринку. Прямо в торговом центре. И пригласили на нее своих друзей. И сотрудников центра. А по окончании вечеринки вы, говорят, весьма щедро одарили сотрудников.

‒ Ах, вы об этом слухе… И вы поверили?

На его лице отражается несказанное облегчение:

‒ Так значит, это ложь?

Я смеюсь:

‒ Нет, это правда.

Он каменеет. Кажется, даже теряет дар речи от потрясения, потому что не может вымолвить и слова. Я хмыкаю, развеселившись от его выражения лица, и этот звук, наконец, приводит его в себя.

‒ Вы… Вы… Да вы с ума сошли?!

О. Как его пробрало. Нет, я знал, что он наверняка будет недоволен, но чтобы вспылил вот так открыто… Похвально.

‒ Да вы вообще думаете, что творите?!

Склоняю голову набок, изучая его простецкое, налитое гневной краской лицо. Он некрасивый. Я бы сказал, уродливый. Похож на бульдога. Еще и бывший зэк. Однако ж отхватил себе красавицу-жену. Да и люди к нему тянутся, несмотря ни на его прошлое, ни на его внешность. Занятный кадр. Еще и ценный. Я бы не хотел его упускать. Он воистину делает многое для «Семейного». Пусть его и держат деньги и страх, что в другом месте не сможет обеспечить будущее своей дочери, но о торговом центре он печется от чистого сердца.

‒ Это же торговый центр! Вы ‒ управляющий! ‒ он продолжает разоряться, не догадываясь о ходе моих мыслей. ‒ Здесь вам не ночной клуб, а вы не его посетитель, чтобы вы могли вытворять тут хрен знает что! Да как вам вообще в голову пришло устраивать тут нечто подобное!

‒ А что не так? ‒ наигранно удивляюсь я.

‒ Что не так? ‒ ошеломленно переспрашивает он. Кажется, его сейчас хватит удар. ‒ Что не так?! Ты, сопляк…

‒ Поосторожнее! ‒ я теряю весь игривый настрой. И Корнилов моментально осекается. ‒ С сердцем, ‒ заканчиваю я уже более мягко, но мы оба понимаем, что я подразумевал другое. ‒ Оно у вас уже старенькое, может и не выдержать.

Он замолкает. Дышит тяжело, будто только что без подготовки пробежал стометровку. Усилием воли берет себя в руки, сердито и агрессивно одергивает полы своего пиджака:

‒ Я все еще считаю это недопустимым и неприемлемым.

‒ Почему?

Он поджимает губы, но сдерживает вновь вспыхнувший гнев.

‒ Вы ‒ управляющий…

‒ И я неплохо справляюсь со своими обязанностями. Разве не так?

Рано, конечно, об этом говорить. Но я и в самом деле образцово работаю тут уже две недели. Прихожу ранним утром, перебираю бумаги, навожу шороха на замов, подпаливаю их пятки сроками и планами, вникаю во все вопросы, лезу во все договоры, устраняю постоянно возникающие косяки, ищу новых арендаторов, обустраиваю и облагораживаю «Семейный» и работаю над его преобразованием без устали и фактически отдыха.

Потому что слишком тяжело достался мне этот молл, чтобы я мог бросить его просто так. К тому же, кто знает Радова-старшего? Если вдруг начну филонить, этот урод может запросто отобрать центр. С него станется.

‒ В-возможно, ‒ скрежещет зубами Корнилов, ‒ но вы не имеете права устраивать тут все, что вздумается.

‒ Вообще-то имею. Я не только управляющий, но и хозяин. Весь центр принадлежит мне. Могу тут хоть табор цыганский поселить.

Он сжимает кулаки:

‒ Хорошо. Пусть так. Пусть вы тут веселитесь. Сами или с друзьями. Но приглашать на свои вечеринки сотрудниц центра в их рабочее время и дарить им потом подарки, как каким-то… женщинам легкого поведения…

Я смеюсь. Открыто и искренне.

‒ Шлюхам, ‒ говорю я, ‒ не надо стесняться этого слова. Вроде бы взрослый человек. Сотрудники пришли на мою вечеринку сами, их никто не принуждал. А подарки, которые они получили ‒ как раз плата за внеурочную работу. И, скажем так, за выполнение особых поручений руководства. Дышите, Богдан Евгеньевич, дышите, вы весь позеленели. Водички?

‒ Это неприемлемо, ‒ выплевывает он, ‒ я думал, что смогу смириться с вашими выходками, но это уже переходит все границы. Сегодня же я поговорю с Егором Викторовичем и…

‒И что? ‒ я встаю из-за стола. И сразу становлюсь выше Корнилова на целую голову. Он упрямо стискивает зубы, но стоит на месте. ‒ Пожалуетесь на меня папочке? Серьезно? Думаете, доберетесь до него?

Корнилов смотрит так, будто прямо сейчас готов вытряхнуть из меня душу.

‒ Мои выходки, ‒ повторяю я, ‒ перехожу все границы? Но вот незадача, Богдан Евгеньевич… Я ведь, ‒ я приближаю свое лицо к его морде, ‒ я ведь еще даже не начинал. Если хотите донести на меня отцу, вперед.

Не отрывая от Корнилова взгляда, я киваю на дверь:

‒ Идите. Только не забудьте о том, что будут последствия.

Он молчит, понимая, что загнан в угол. Самое время раз и навсегда показать ему его место, чтобы больше не смел на меня вякать.

‒ Однажды, ‒ произношу я, ‒ я унаследую весь конгломерат Радовых. Как ты думаешь, как изменится после этого твоя жизнь?

Он не произносит ни слова, но мы оба знаем, что он уже уничтожен.

‒ На выход, ‒ я теряю к нему интерес и возвращаюсь к бумагам, ‒ у меня дела.

Он стоит на месте еще немного. Чувствую на своей макушке его тяжелый взгляд, но даже не поднимаю головы. Потом он уходит, аккуратно закрыв за собой дверь.

Готово. Препятствий больше нет. Когда я до тебя доберусь, Астахова, Корнилов не встанет на твою защиту. Я позаботился об этом.

Теперь между нами нет преград.

ВАЛЕРИЯ

‒ Курица общипанная…

Не обращаю на Карину внимания, продолжаю готовить. Сегодня у нас жаркое. Всегда обожала это блюдо, но не часто получалось его готовить: обычно я быстро отвариваю курицу и какую-нибудь крупу на гарнир. Карина кривится, но ест, потому что на диете.

А я это ем, потому что не остается сил готовить что-то другое.

‒ Туша белобрысая…

Карина сегодня не в духе. Была мрачнее тучи, когда возвращались домой, и постоянно на кого-то ругалась. Я не вслушивалась, потому что голова была забита поставками: Альфред Альбертович сдал мне дела три дня назад и покинул наш филиал, и теперь я вертелась как белка в колесе, пытаясь одновременно успеть и тут, и там.

‒ Все потому, что она моложе?

Почти готово. Надо бы немного нарезать зелени. Как хорошо, что мы сами выращиваем ее на подоконнике: так получается гораздо экономнее, чем покупать ее в магазине.

‒ Точно, ‒ Карина кивает самой себе, ‒ все потому, что она моложе.

‒ Ужин готов! ‒ зову я.

Карина выходит на кухню и садится на стул с задумчивым видом. Уже привычно ставлю перед ней на стол тарелку с едой, сажусь сама.

‒ На сколько лет я выгляжу?

Поджимаю губы, но нейтрально отвечаю на вопрос:

‒ Ты выглядишь, как моя ровесница.

‒ Правда же? ‒ соглашается Карина. ‒ А Лена Сторожкина из бухгалтерии? Белобрысая такая?

Припоминаю недавно устроившуюся в администрацию девицу.

‒ Тоже так же? ‒ предполагаю я.

‒ Согласись! ‒ радуется Карина. ‒ Мы с ней выглядим на один возраст, верно же?

Нет. Пусть я с трудом помню лицо Сторожкиной, но та выглядит молодо в силу своего и без того молодого возраста, в то время, как Карина выглядит молодящейся. Сколько бы последняя ни старалась, время не повернуть назад.

И если еще три-четыре года назад я бы сказала ей это в лицо, то сейчас жизнь научила меня держать мой проклятый правдивый язык за зубами. Работодателям, знаете ли, не нравится, когда их наемные рабочие рубят правду-матку им прямо в лицо. Проверено. Мне пришлось сменить немало местечек, прежде чем я научилась сдерживать свой поганый характер и получить должность в «Медальке». Теперь я умею держать язык за зубами.

Если уж только ну очень сильно не вывести меня из себя.