Я не стал их разочаровывать. Не ясно ведь, как там дальше пойдёт. Вдруг я им конкурент? Не хотелось бы. Заметно принюхался. Пошарил руками. Нашёл стол и табурет, сел. Перевернуть еду, изображая незрячего, не смог, хоть смертная казнь. Запах мяса. Живот подыграл мне лучше любого оркестра. Опустил лицо к миске и невольно погладил столешницу вокруг супа. Не нашёл ничего. Всхлипнул.

– Хватит издеваться над человеком, Перри, – первым не выдержал Абдул. Огромный, даже выше меня, чернокожий, он сунул мне в руки долгожданную ложку.

– Не спеши, брат. Не надорви живот с голодухи, – проговорил повар.

Меня кажется признали. Я ел. Всеблагая! Наконец-то.

леди Лиллианна

Страшно болела голова. Мир качался из стороны в сторону, от чего к горлу постоянно подступала тошнота. Но лицо обдувал прохладный ветерок с запахом моря. Дурнота пропадала. Можно было дышать ровнее. Я с трудом подняла веки. Глубокая ночь, и на небе звезды. Я не видела никогда настолько звездного неба. Руки и ноги мои связывала крепкая веревка. К телу надежно. Что радовало: подол платья примотан. Вроде бы покушение на мою честь не планируется. Не сейчас.

– а вот плевал я на всех! Вот плевал! – бормотал мужской голос, и скрипели уключины.

Лодка рывками двигалась вперед. Тухлой рыбой воняло нестерпимо.

– сам женюсь на герцогине, герцогом стану, жить во дворце буду, вино пить каждый день буду, невинную деву ласкать буду. Скумбрию четрову никогда больше в рот не возьму…

Бормотание доносилось в такт махам весел. Невинная дева? Герцогиня? Скумбрия? Неужели псих?

– сразу к старику подамся! В храм на Белой косе. Дед добрый, он поженит, не откажет. Приду, в ноги упаду, точно не откажет. И девчонке так лучше, чем с Ансом спутаться. Все-таки замуж честнее, чем так просто. Я гада вертлявого с рожденья знаю. Пока сам с девушкой не наиграется, ни за что ничего дальше не сделает, хоть десять выкупов ему давай. А я по-честному хочу. И ничего, что тощая и бледная, все равно любить буду. Каждую ночь буду…

Тут мужчина ударился в рассуждения неприличные, но интересные. Жаль только, что он перешел с высокого имперского языка на совсем вульгарный диалект, и я перестала его понимать. Я упиралась макушкой в деревянную перегородку. Но, как ни старалась приподнять голову и рассмотреть говорящего, ничего не выходило. По хриплому голосу и сильным гребкам я дала бы мужику лет сорок. Вонь кругом навевала страшноватую картину: целый год немытый, в лохмотьях, не чесанный и без зубов. Планы гребца удивляли своей наивностью. Откуда он взялся?

Горизонт стал розоветь. Скоро дядя перестал строить планы и пошел в рассуждениях на второй круг, повторяя их чуть ли ни слово в слово. Н-да. Шизофреник.

Мужик выпрыгнул из лодки и втащил ее на берег. Через полминуты надо мной возникла незнакомая физиономия. Кудрявый брюнет. Золотое кольцо в ухе. Лицо чистое, не дебильное. Красный свитер.

– Вот выпей, не бойся, не отрава. Поспишь немного, пока я дела улажу, – он стал совать мне в рот узкий длинный флакончик из-под духов, – пей, говорю тебе. Не то зубы буду ножом разжимать, вдруг поцарапаю. Не пристало герцогиням с порезанным лицом ходить. Точно тебе говорю, девушка.

Но за нос он ухватил меня крепко. Дышать стало нечем, и я сдалась. Жидкость отдавала настойкой опия и сладкой микстурой от кашля. Я наглоталась.

– Вот и умница, – комментировал самому себе похититель, взваливая меня на плечо, – поспишь тихонько, пока я дела поделаю.

Я огляделась насколько смогла. Пляж был пуст. Солнце только показало горячий край диска из-за горизонта.

– Замуж – это по-честному. Это тебе не просто так… – бухтел в своей теме странный мужчина.

Нес меня без заметного усилия по песку.

Опий и корень солодки отравляли горечью пополам с приторной сладостью. Во рту прочно засел вкус лакрицы. Наркотик гнал слюну и видения. Голова болталась и кружилась. Море и песок поменялись местами. Солнце выплыло над горизонтом и ослепило. Я закрыла слезящиеся глаза.

Вокруг горят камни и плавится лед. Далекий рев, от которого все холодеет внутри. Яркая огненная дорожка на полнеба. Снова рев. Снова струя пламени. На заснеженном склоне загорается свежая рана. Драконы? В черном небе медленно плывет гигантская туша размером с амбар. От махов закопчённых крыльев пожар разгорается с новой силой. Дракон заходит на разворот. Трубит победно и с заметным превосходством. В ответ ему гремит звериный рык такой мощи, что волосы встают дыбом на всем теле. Дрожит и крошится камень от тяжелой поступи. Черный монстр издает новый рык. Почти ничем он не напоминает на человека. Разве что тем, что ходит на задних конечностях. Они покрыты мелкими завитками жесткой шерсти и заканчиваются блестящими копытами. Кожаный торс лоснится, гигантские мышцы ходят и перекатываются под толстой угольно-черной шкурой. Могучие руки сжимают в правой меч, а в левой узкое жало ножа. Шея короткая, мощная, с трудом поворачивающая тяжелую башку. Здоровенные рога закручиваются назад, как у барана. Правый рог наполовину обломан. Никто не знает в какой битве, и кто нанес монстру оскорбительный удар. Маленькие красные уши плотно прижаты к черепу. Нос короткий настолько, что заметны только две уродливые дырки. Толстые черные губы выпячиваются вперед, окончательно стирая все человеческое с морды страхоила. Кроваво-алый острый язык время от времени отвратительно-притягивающе пробегает по ним, облизывая. Смотреть на это омерзительно и невозможно не желать увидеть еще раз. Каждый из живущих узнает монстра сразу – это сам Последний или Неназываемый, бог похоти и разврата, Входа и Выхода.

Я вдруг хихикнула про себя. В моем родовом замке стоял в подвале среди разного доисторического хлама сундук. Там под скрипучим замком хранилась одна старинная, засмотренная до дыр книжка. Инкунабула почти не содержала текста, одни иллюстрации. Но что это были за картинки! Знаменитый Неназываемый то в собственном виде, то в образе здоровенного мужика творил непотребное ни с кем-нибудь, а с самой Всеблагой Девой Заступницей. Что, впрочем, понятно, ведь второе имя Всеблагой – Любовь. Анатомические подробности и позы были выписаны неизвестным художником с особым тщанием. Я видела окончательно и бесповоротно запрещённый апокриф всего один раз в далеком детстве, но некоторые картинки застряли в памяти, как живые. Я едва не хихикнула в голос.

Неназываемый словно уловил насмешку, стал поворачиваться в мою сторону. Грохот битвы ушел на задний план. Свежий морской ветер налетел и сдул дым пожарища. Четыре яркие звезды облили и омыли черную фигуру косыми белыми лучами. Клочья черной кожи и шести полетели, подхваченные ветром, в никуда. Пара секунд и на изуродованной огненной битвой вершине остался стоять обнаженный молодой мужчина. В армейских сапогах и во всех подробностях. Красавчик, не придерешься. В доме моего отца имеются знаменитые образцы античной скульптуры. В том числе, хватает и обнаженки. Бог Последний был сложен превосходно. А в некоторых местах даже чересчур. Отлепить взгляд не получалось.

Снова плеснуло сырой прохладой в лицо, и взрослый мужской голос произнес:

– Открывай глаза, девочка. Просыпайся.

лейтенант Хегг

– Делать просто стриптиз неинтересно, – заявил тонкоголосый.

Внутреннего его голоса, если был, мне слышать пока не доводилось. Я торчал перед ним и колобком Боллом на высоком подиуме. Солнце заливало ресторан через распахнутые окна. Утро. Заведение ещё закрыто.

Ну да, ну да. Кабак на площади Империи, где я ошивался три года, рядом не стоял. Сплошной пафос и роскошь. Золоченая и на показ. Лезет в глаза красный бархат. И позолота. Все неприлично и неподъёмно дорого. Так ведь я пока не покупаю. Я – раб. Яркий свет позволял различать картинку под веками в общих чертах.

– Нужно придумать что-то такое, – визгливый режиссер пощелкал пальцами, – чтобы весь свет съехался глядеть. Нам нужно чудо. Необыкновенный номер. Я буду думать. Раздевайся. Совсем. Или стесняешься?