Я пожал плечами. Почему я должен снимать штаны?

Вспыхнули неожиданно яркие фонари. Я снова ослеп. Теперь уже под веками. Нифига не видел. Чья-то шустрая рука дернула завязки моих штанов. Те упали к босым ногам. Снова кто-то восторженно присвистнул. Громко дышал Флинт. Я слепо чуял чужие взгляды на себе. Пускают слюну?

– Волосы на всём теле следует убрать, – резко воскликнул Болл.

– Да. Твоя тема. Поддерживаю. И масло. Пусть сверкает. Жаль, что татуировка такая тусклая.

– Она становится ярче. Я ясно вижу. Новые цвета появились. Вот этих змей не бёдрах вчера ещё было не разглядеть. А сегодня. Вон какие выпуклые ленты.

– Кожа восстанавливается. Удивительно быстро. Отлично. Это от еды. Но нужно соблюдать диету.

– Кому? Ему? Да до полного веса этому телу ещё есть и есть.

– Он не влезет на пилон! Эй, слепой! Можешь взобраться по шесту?

Они говорили обо мне, словно о куске мяса. Жарить, не жарить. Или сначала отбить?

Я усмехнулся, отошел к краю сцены для разгона. Потом назад. Голыми ступнями пробежал по вертикальной трубе, как по стене, сделал обратный кувырок. Приземлился.

Пауза. Умерли от восторга? Как бы не так.

– Хорошо. Но не так быстро. Публика не оценит. Пройди до верха на одних руках.

Я сделал. Подумал. Под потолком облетел столб дважды на руках. Зафиксировал. Завис телом параллельно полу.

– Клад! Просто клад. Что ещё можешь? Шпагат можешь? Радугу можешь?

Я захватил внутренней стороной бедра шест. Развёл широко ноги в сторону зала. Медленно провернулся вниз головой. Плавно выгнулся и опустился на пол. Шест был мне коротковат. Приходилось приглядывать, чтобы не войти в пол или потолок.

Аплодисменты? Нет. Да! Эта парочка хлопала в ладоши.

– Пошьём ему трусы из кожи питона. Нет. Только гульфик. Нет. Только… Пусть будет голый изначально. Нет! В этом нет интриги. Пусть будет как сейчас. В штанах. Нет…

Я устал слушать этот бред. Подкормленное за два дня моё тело радовалось напрягу. Пусть даже такому. Я с трёх шагов подтянулся на середину шеста. Перевернулся головой вниз. Развёл полностью ноги. Выдержал паузу. Свёл и рухнул вниз.

– А! Нет! – раздалось одновременно.

Я замер в сантиметре от пола. Выдержал паузу. Выбросил себя вверх и приземлился прямо возле стола артистов в зале. Приблизил лицо к побелевшему колобку:

– Бу, – ухмыльнулся прямо в обалдевшие глаза.

– Ты как это? – прошептал Болл.

– Как-то так, – улыбнулся широкой мальчишеской улыбкой.

– Какой же ты красивый! – получил признание от толстяка.

– Не увлекайся мной, – ухмыльнулся в растерянное лицо.

– Кла-асс! – прошептал его напарник-компаньон-брат-муж? Не знаю и знать не хочу.

– Надо переходы подработать. Костюм. Афиша. Реклама. И, прошу, улыбнись так же публике в конце. Вроде ты её иметь хотел, но передумал. Последняя фраза просто чудо! Молодцы!

Они громко хлопали друг друга по плечам и поздравляли с удачей. Выключили прожекторы. Я снова стал различать предметы. Нашел штаны и надел.

– Условия? – я ухмыльнулся.

– Какие условия! Ты же раб! – возмущению моих владельцев не было предела.

– Тогда желающих моего тела я удовлетворять не буду. Зачем мне деньги? Я же раб.

– О-о! Мы не подумали! Здесь ведь не бордель. Комната за конюшней подойдёт?

– Мне подойдёт и сама конюшня. Вот дамы обычно не любят запаха дерьма.

Премудрые мои хозяева задумались. Я пошёл по периметру. Ничего не хотел, только осмотреться.

Женщинами здесь не пахло. Хотя. Следовало дождаться вечера. Вот в этой компании единственный не человек, которого я знаю – это пёс Флинт. Остальные точно люди. Значит и здесь люди живут. Весьма неплохо, между прочим.

– Десятая часть! – твёрдо, но одновременно вроде бы спрашивая, высказался толстый Болл.

– Не бывает, – усмехнулся я. – я хочу две трети.

– Таки нет, родной. Половина, – мягко, с известной ленцой проговорил второй. Как, бишь, его зовут? Нас никто не знакомил. – Половина – это невозможно много, парень. Фифти-фифти с каждой красавицы, которой ты вдуешь. Сам посуди, выходит так, что мы делимся гонораром со своей собственностью. Немыслимая чушь! Не дай боже, если кто узнает, засмеют.

– Ладно, – мне надоели эти танцы с бубном, – я хочу знать: первое, цена выкупа. Свобода и Документ. Второе, комната с отдельным выходом на улицу. И третье. Никаких мужиков. Ни человечьих. Ни других. Только бабы. Это чтобы не было между нами удивлений. Еда, барахло – ваша забота.

– Не-ет! – возмутились оба, - рабы не диктуют правила хозяевам!

– Красивые мои. Я от вас уйду по любому. Поэтому соблюдайте свой гешефт. Пока я слепой. И с вами.

Помолчали. Прикидывали.

– Сто империалов! – выкрикнул тонкоголосый

– Десять, – сказал я.

– Договорились!

Толстый Болл протянул ко мне обе руки. Радостно стиснул мою правую конечность. В случае, если все пойдёт по плану, он отбивает свою покупку сорок раз. Вот умеют некоторые торговать.

лейтенант Хегг

Вечером никакого представления не случилось. Как и вчера. Какие-то дни у них. Выходные. Кто выходит и куда? Никогда о таком не слышал.

Накануне мне было не до развлечений. Ел, спал. Приходил в себя. Обычная моя живучесть выручала. В голове трындели Болл и его пёс. Я выключил свой необычный слух. Ничего интересного они не сообщали. К утру моё любимое тело почти совсем пришло в себя. Жратва здесь отличная. На мясо не скупились. Бабу бы добрую. Хёгг во мне требовал своего. От того, понятное дело, полез на столб. Силу надо было куда-то слить. Повеселил хозяев. Зато договорился. Десять империалов. Это много здесь или пыль? В моей ледяной лейтенантской службе – годовое жалованье офицера.

Плевать.

– Слепой, – позвал Абдул. Неназываемый, вот жизнь! Был безногий, а теперь слепой. – Иди. Пора номер репетировать.

Он положил руку на моё плечо. Повёл. Солнце зашло. В поздних сумерках я был слеп как крот.

В кабаре свет был, но только на сцене. Края её я различал. Мне достаточно. Уверенно подошёл к столбу. Как его там? Пилону.

– Значит в таком освещении ты видишь, – удовлетворенно произнёс тот, с запахом грибов. Сегодня я чуял его сильнее. Да мне-то что? Он сидел один за центральным столом перед сценой.

Я пожал плечами, не стал отвечать. Меньше знают, дольше живут. Убивать здешних красавцев я не собирался. Впрочем, как пойдёт.

– Не хочешь отвечать? Тогда займёмся твоим номером. Да. Один вопрос, милый, – мужик сделал паузу.

Я продолжал молчать. Послушаем, что споёт. Походу, и так ясно, о чем. Я постарался разглядеть его. Темно. Кроме развалившегося силуэта в красном кресле, ничего.

– Как тебе удалось так волшебно быстро восстановиться?

Удивил. Другого вопроса я ожидал.

– Не знаю. Всегда такой был, – ответил равнодушно.

– Ладно. Начнём.

Погонял этот умник на совесть. Пот лил с меня ручьём. Штаны прилипли к телу, хоть выжимай. Я бы так и сделал, да светить голым задом перед ним не хотелось.

– Ну вот. Начинает вытанцовываться. Наложим музыку. К празднику, глядишь, обрадуем публику твоим дебютом. Ты публику не боишься?

Я лежал на досках возле шеста.

– Публика? Что это?

Болтать не хотелось. Попить. Потом выпить. Смыть пот. Пожрать.

– Публика – это зрители, которые придут на тебя смотреть, – ласково объяснил мой тренер, – музыку следует подобрать подходящую…

Свет на сцене притушили. Я не различал ничего. Дорогу до кухни и своей каморки я помнил и так.

– Музыка? Терпеть не могу.

– Ты не любишь музыку? В первый раз такое встречаю. Ты просто никогда не слышал хороших звуков.

– Зачем она мне?

– Для настроения. Звуки хлопков ладоней и тела о пилон закрывает. Публика так привыкла, – терпеливо, как ребёнка, просвещал мой наставник.

Шуршал своей длинной рубахой, поднялся по ступенькам сцены. Ко мне подбирался. Вот чуял я своей татуированной задницей, что этим кончится. Молчал. Он пристроил свое тело к моему бедру. К члену поближе. Тот не реагировал, понятное дело. Неназываемый! Мягкая лапка легла на влажные от пота штаны.