– Я вижу, ты прозрел, – наблюдательный Болл сел за стол напротив. Подпер лицо рукой и улыбался, пока я уничтожал прекраснейший из завтраков.

Рот мой был занят. Я кивнул и поднял руку в приглашающем жесте. Не прерывая поедание сладкого пирога, вытащил из кармана деньги, неторопливо выложил на скатерть все десять монет. Одну за одной. В ряд.

– Понятно, – тихо произнёс Фосс. Флинт под столом заскулил.

– Не плачьте, девочки, – я откинулся сыто на спинку кресла, – условия меняются, только и всего. Я никуда не ухожу. Некуда пока. Полнолуние закончилось и до следующего – я с вами. Обсудим условия?

– Да! – ответили одновременно эти удивительно неравнодушные ко мне люди и собака.

Торговался Болл, как только он один умел. Империалы мои хотел заграбастать моментально. Я положил ладонь на монеты.

– Паспорт, – вспомнил я вовремя.

В этой земле, как я понял, бумага имела реальную силу. Не то, что у нас за Северной грядой. Там благородные подонки, вроде имперских лейтенантов, могли разгуливать на свободе. Хоть с голым, лишь бы благородным, задом. Наивняк. Я начинал скучать по этой неформальной жизни.

– Завтра.

– Сейчас. Бумага против денег, расчетливый мой, – усмехнулся я в зоркие глаза моего хозяина. Он кивнул. На столе появилась толстая государственная бумага и перо. Болл занудно долго водил по листу неприятно скрежещащим пером.

– Вот, – протянул мне через стол документ.

Хёгг! Если бы я знал, как это должно выглядеть на самом деле. Прочитал. На этот подвиг меня хватило. Болл впечатлился. Не подозревал, что я грамотный. Проверил подписи. Двинул монеты к толстяку.

Болл с напарником настолько были рады, что я остаюсь, что готовы были на все. Это самое все я не собирался скрывать. Следует, как настоящему артисту, оговорить условия труда.

Я стоял пока ещё за кругом света невидимый публике. Но она знала, что я здесь и готов, ведь для этого приходила сюда каждый вечер. Как говорится: ничего личного, сама пришла. Сегодня я впервые работаю свободным человеком. Привет соседям! Я не раб больше, человек я! Хотя, на старый добрый секс развести меня не сложно. Я щедрый на это дело.

Барабан пошёл считать ритм. Как удары сердца. Я оттолкнулся. Сделал три шага. Ухватился за середину пилона. На одних руках поднялся до верха. Свет двигался следом за мной. Вытянул тело параллельно полу. Это непростой трюк, не такой эффектный, как знаменитая «креветка», но тот, кто пытался хоть раз в жизни проделать подобное просто на земле – оценит. Развёл ноги в абсолютный горизонт. Повернулся к публике. «Радуга» головой вниз. Сдвинул колени, захватив пилон внутренней поверхностью левого бедра. Отпустил руки. Два раза провернулся вокруг себя к полу вниз. Зрители охнули. Схватился руками. Вынес все тело наружу. Обернулся кругом шеста. Почти над полом. Обхватил ногами и руками пилон. Подтянул себя на самый верх. Вытянулся вверх ногами по шесту. И рухнул вниз. Публика выдохнула единым криком. Поймал шест в грамме от досок сцены. Застыл. Полилась сверху вода. Я вытолкнул себя наружу в обратном кувырке. Приземлился в зале перед первым, самым дорогим, рядом столов. Внезапный яркий общий свет. Я стоял перед зрителями сверкающий от воды. Практически голый. Тонкая ткань штанов, промокнув, не скрывала на мне ничего. Ни татуировок до пальцев ног, ни моего естества, слегка возбужденного успехом. Волна похоти, которая накрывала меня из зала, могла поднять мертвеца. Этот душ придумал умник Боб Фосс. Не знал, как раздеть меня по-хитрому. Придумал. Вода. Она предложила меня всем желающим бесхитростно и нагло. Море обожания омывало со всех сторон. Я купался в нем, нырял и выныривал. Сила вожделения входила в меня бесконтрольно. Ярко. Я жмурился. Хёгг!

Один-два-три. Пауза закончилась. Я улыбнулся публике широко, как следовало по сценарию, по-мальчишески дерзко. Произнёс, ухмыляясь, первому ряду:

– Не увлекайся мной.

И вышел вон. Разочарованно-нетерпеливый возглас зрителей намекал на бис.

Я сидел в кресле в своей новой комнате. Бьющая в глаза роскошь. Золото и красный бархат. Здесь имелись золотая ванна и золотой фарфоровый горшок. Канализация. Во как! Такое не в каждом герцогском замке встретишь. Весь этот шикардос от кровати отделяло толстое стекло, и висел темно-вишнёвый занавес. Можно продавать билеты на то, как я трахаюсь или сижу на горшке. Не сомневаюсь, старина Болл спланировал и это.

На белом одноногом столике звякает кубиками льда вода в хрустале, пришел парнишка-горничный, принес золоченый поднос с записками. Я глотнул воды с лимоном и пошевелил лениво пальцем бумажки, выбирая. Я теперь получал треть от продаж. Моего тела в разных комбинациях.

Раннее утро. Ночью дул ветер с гор. Похолодало. После удушливой, потной жары последних дней, хотелось укрыться. Запахнувшись в тёплый, в золотом шитье, стеганый халат, я сидел в удобном кресле. Кидал карты на удачу. Ресторан ещё закрыт для посетителей.

Карта, к слову, не шла. Вываливала неприятные расклады. Предупреждала: сплошные пустые хлопоты.

– Милый, – это ко мне. В этом доме так принято. Только ласковые прозвания.

– Ну?

– Хочу сходить на рынок. Проверить поставщиков. Не хочешь прогуляться?

Ясно.

Гигант Абдул занят. Повар занят всегда. Толстяку Боллу нужен охранник-провожатый. Зачем тратиться? Я без дела торчу за зелёным сукном. Этот парень никому не даст укусить себя за локоть.

– Пошли, – легко согласился я. Следовало размяться.

Я не полез в портшез. Гулять, так гулять. Я двинулся рядом с носилками в полотняной тонкой рубахе до пят. Куфия на голове скрывала светлые волосы и часть лица. На всякий случай.

Шагать без штанов в такой жаре было неожиданно приятно. Эти бабы в своих платьях определенно знали толк в жизни. Я всегда думал, что они им нужны для того, чтобы ноги раздвигать удобнее было. Выходит, не понимал ничего.

Утренний базар шумел на все известные и непонятные мне языки. Денег у меня не было, поэтому я расслабился и получал удовольствие, забыв следить за карманами. В них гулял, как обычно, ветер.

Плотная ладошка прошлась по-хозяйски по тонкому полотну на моем бедре. Я опустил глаза. Большая серебряная монета зажата между средним и указательным пальцем. Ногти покрыты белым лаком. Серебро прокрутилось ловко в пальцах, задело, будто бы невзначай, мой конец. Я ухмыльнулся: вот в случае чего, в этом городе я от голода не помру. Щелчком отправил чужую руку вон от моего тела. Даже не успел заметить, женщина или мужчина. Снова ухмыльнулся сам себе. Жизнь текла и забавляла. Я, насвистывая, двинулся за паланкином.

Лавки сменяли друг друга. Тянулись в ряды. Горшечный. Скобяной. Вонючий кожевенный. Носилки долго ползли в людском море, не притормаживая.

Наконец добрались до торговой здешней элиты. Серебряный ряд, золотой. Благовония. Там толстяк что-то решил купить и вылез из носилок. Застряли. Потом приторно-сладкий запах. Снова благовония. Болл выходил, втискивался в очередную лавку, вопил, торговался и залезал на носилки обратно, пот лил с него ручьем. Через несколько метров все повторялось сначала. Как этому жирному не надоест?

Я устал ворочать башкой по сторонам и отщелкивать недвусмысленные предложения. Наседали с завидным упорством, словно я последний мужчина в этом прекрасно воняющем жарком аду. Облитый липким потом в дрожащем мареве я почуял аромат близкой воды. Она испарялась на жаре, оставляя солено-горький привкус. Я выбрался из гомонящей толпы.

Хёгг! Я никогда не видел море. Там, где я жил, случались только реки и холодные озёра. Теплое даже на взгляд море сверкало на ярком солнце, слепя и притягивая.

– Нравится? – подошел сзади Болл.

– Да, – тихо я ответил.

– В следующие выходные отправимся на морскую прогулку. Рыбалку. Тебе понравится, милый, – он ласково потрогал меня за предплечье.