Мои лекари стояли вокруг и совещались, потом стали разжимать мне зубы. Пытались влить какое-то приторное пойло. Гадость. Я же захлебнусь собственной рвотой. Сильная рука вывернула мою башку в сторону и вниз. Желудок сокращался до полного нуля. И ещё сверх того. Полегчало. Сам откинулся на подушки. Кое-как разлепил веки.

Озабоченные, испуганные лица. Все тут. Даже красавчик горничная. Больше всего я хотел проверить своё тело. Пощупать ноги. Но руки не слушались. Ладно.

Я знаю надежный способ оживить себя. Доводилось по жизни пользоваться. Зачем мне рабыня? Для того, чтобы я ею владел. Вот и овладею.

– Нужно найти ещё лекарей. Устроить консилиум, – ясный девичий голос раздражающе-звонко тревожил и заставлял прислушиваться.

Хёгг! Вот дура. Я сам себе этот самый консилиум. Мне нужна ты. Девственная кровь. Жертва моему богу. Я втянул в себя горький тягучий воздух и проскрипел:

– Пошли все вон. А ты, рабыня, останься, – еле договорил до конца.

Сила стремительно исчезала. Остались капли на дне.

– Вы куда? Зачем! – испуганно встрепенулась девушка.

Затопали шаги. Босые. Подкованные. В веревочных сандалиях.

– Быстрее! – подгонял их в спину гулкий голос Абдула, – пора, ребята, пора. Или станет поздно.

Дверь откликнулась стеклянными колокольчиками. И тишина.

– Подойди.

Вряд ли я произнес приказ вслух. Но она услышала.

– Зачем?

– Время. Уходит. Ложись на меня.

– Зачем?

Камни упадут с неба. А эта женщина будет спрашивать и спорить!

– Давай. Просто ляг. Холодно, я замерз, – применил я старый трюк. Как же.

– Какое холодно! Ты горишь. У тебя лихорадка.

Я не мог поднять век, чтобы увидеть ее. Я тупо знал, что стоит она, склонившись надо мной и прижав ладошки к груди. Хёгг! Если бы я мог пошевелиться…

– Ляг. Я сказал, – я попросил в отчаянии.

Она осторожно вытянулась сбоку.

– Сними все и ляг на меня.

Хегг! Что, если я реально сдохну, пока до неё дойдёт?

Удивительно, но послушалась. Веса я не почувствовал. Просто на мне появилась долгожданная прохлада. Её кожа, удивительно гладкая и нежная, оживляла сухую, серую. Мою. Вот отжили пальцы, предплечья. От неё ко мне шла живая волна. Сначала робкая, потом сильнее.

– Я правильно делаю? – моя рабыня спросила, дыша мне в оживающую грудь.

– Да. Помолчи.

В немом варианте она меня почти не раздражала. Неназываемый! Ведь ничего не сделал. Но ощущал себя все лучше. Сила вливалась в меня. Без всякой дефлорации. Просто так, от неё ко мне. Чудо.

– Ой!

Это возродилась моя плоть. Зашевелилась, понятно. Я воскрес.

– Не ойкай. А то загоню это в твой тощий зад. Как тогда в негритянку. Помнишь?

Все. Я мог говорить свободно.

– Я помню этот кошмар. Ты был отвратителен.

– Что?

Я это слышал или как?!

– Ты меня спросил, помню ли…

– Я помню, что я спросил. Что ты ответила?

– Я сказала, что это было отвратительное зрелище. По факту, по виду. По запаху. Мерзость.

Она рассказала мне в шею все, что думала. Ее волосы пахли ромашкой и амбровой пудрой.

Если честность – это добродетель, а добродетель – лучшее украшение девиц, то я обладаю прекраснейшей из рабынь!

– Мерзость!?

Я перевернул нас. Теперь я был сверху. Моя живая плоть туго заполнила неглубокую ямку под ее животом и тесно сдвинутыми ножками.

Радужная воронка жаркой похоти пошла раскручиваться над нами. Я отлично видел ее острие, ввинтившееся в мой конец и грозящее продырявить болтливую глупую рабыню должным образом. Вот уж это точно нет.

– Всеблагая! Ты же только что умирал! Как тебе удалось так быстро восстановиться? Эрекция, как всегда…– изумленно воскликнула девица.

Нет! Я не могу это слушать. Я зажал её гнусный рот ладонью:

– Помолчи! Ради своей богини. Или я тебя придушу!

Дурацкий бессмысленный гнев снова накрыл меня. Как всегда, когда она рядом.

А ведь, по большому счёту, ноги ей должен целовать. Как она меня из полутрупа подняла? Минут за семь, не больше. Даже не погладила. Ничего не сделала. На мне и то лежала криво.

– Не пяль на меня свои зенки. Ты мне надоела. Не хочу больше быть твоим хозяином. Куда мне тебя девать? Придумай и расскажи.

Я легко снял себя с этого недоразумения. Ушёл в ванную. Пустил воду и сел на край золоченого корыта.

Смерть смертью, а ставки никто не отменял. Повеселил я своих приятелей сегодня. Обломался опять. Интересно, кто выиграл? снова Абдул?

Если фокус с исцелением действительно соорудила эта бледная, тощая девчонка, то тут следует подумать.

Хегг

Я сидел в чистой пустой кухне. Голода, как ни странно, не чувствовал. Имел пару вопросов про жизнь, не рабыню же мне расспрашивать.

Почти сразу появился Пьер. Несмотря на.. На что? Какой сегодня день недели, месяц, год? Все может случиться со мной.

– Сегодня первый день месяца, – сообщил Болл. Сел рядом на скамью.

– Меня не было четыре дня?

Я все-таки обалдел. Подозревал что-то похожее, но все равно многовато. И я давно не выпадал из действительности настолько сильно.

– Да, милый. Трое суток ты гудел с губернатором и его присными в замке. Мы тебя практически выкрали. Ты уже был без сознания. Сутки провалялся здесь и почти не дышал. Вот и весь расклад. И да. Ты был прав: грибы – это не твоё, – толстяк испуганно моргал вишневыми глазками.

– Ты видел? – я повернулся к Фоссу. Все-таки он художник. Вдруг понял что-то. Что я не могу.

– Я видел. Только не пойму, о чем ты, милый?

Он очень хотел ответить, но не знал в чем вопрос.

Я заткнулся и уставился в ясный день за белыми занавесками. Объяснять долго, да и опасно. Ладно. Плевать.

– Забей, – я махнул рукой, не глядя на приятеля. Внезапно передумал: – Нет. Скажи, когда я валялся без сознания, я не менялся? Снаружи?

– Нет. Только выцветал. Делался серым. Больше ничего, – с готовностью ответил Фосс и развел руками, – дышал очень редко, один раз в пять минут. Абдул сказал, что так бывает, ну, с такими, как ты.

– Это с какими? – я удивился.

– Абдул не уточнял, а мы не спрашивали, – легко признался совладелец кабаре, – здесь, знаешь ли, до чужих секретов охотников нет. А больше ничего не случилось.

– Ну и ладно, – облегчение моё стало очевидным. Никто ничего не спросил.

– Ты как, малыш? Когда войдёшь в форму? У нас просто море посетителей, но без тебя никому ничего не надо, – старина Болл стоял на страже финансов.

Я ухмыльнулся. Все норм у меня. Встал во весь рост, поглядел на свои руки, грудь, ноги в распахнувшемся от быстрого движения халате. Картинки и руны на коже окрашивались в цвет буквально на глазах. Я скомандовал:

– Так. Две молодые свежие проститутки. Весёлые. Двойной обед, как я люблю. И вешай афишу. В таком порядке.

– Может быть…, – подал голос осторожный Болл.

– Нет. Только так!

Я рассмеялся, подпрыгнул высоко и, подтянувшись на потолочной балке, развел ноги в горизонтальный шпагат.

– Неназываемый! Всеблагая! Медина-мама! – хором воскликнули зрители снизу.

Абдул, раздвинув толстые губы в белозубой улыбке, оглушительно стукнул в ладоши пару раз.

Лиллианна

Три дня назад Абдул снабдил меня линялой красной туникой, с которой бывшая хозяйка заботливо отпорола тесьму. Я отпилила тупым ножом низ рукавов и подол, чтобы не торчали нитки, как у нищей. Зато в кладовке нашла чьи-то туфли без задников и подходящего размера. Тут мне повезло.

Он называл эту просторную комнату без окон гардеробной. Но гардероба у моего хозяина почти не было. Несколько белых рубах-кандур, пара расшитых дишдаша да куфии, развешанные отдельно на плечиках на европейский манер. Стопка тонких штанов всех оттенков белого и золотые тапки с загнутыми носами. Все страшно аккуратно разложено в стенных нишах. Ни топчана на полу. Ни матрасов-подушек. Где, интересно, я должна здесь спать?