Не узнаю.

Блокноты были у Малинина. Или в Генштабе. Или у Алтунина. Или потерялись в общем потоке бумаг, в котором тонет большинство документов войны.

Но они существовали – Зуев написал. Значит, они есть. Где‑то.

Я закрыл глаза.

Капитан. Двадцать семь имён. Генштаб знает имя.

Семнадцать месяцев впереди – нет, уже меньше. Четырнадцать, если считать до мая сорок четвёртого.

Я начал считать от конца давно – это помогало держать ориентир. Не «сколько уже прошло», а «сколько осталось». Разные вопросы, разные ответы.

Четырнадцать.

Хватит.

Утром я нашёл Дёмина у позиций – он проверял сектор обстрела с нового пулемётного гнезда, которое они с Куликом оборудовали накануне. Это была его инициатива, я не приказывал. Он просто посмотрел на рельеф, увидел уязвимость и устранил её.

– Дёмин, – сказал я.

– Да.

– Хорошая позиция.

– Видно триста метров, – сказал он. – Слева болото – с той стороны не зайдут. Справа – перелесок, там пулемёт перекрывает опушку. Если придут в лоб – встретим нормально.

– Давно думал?

– Со вчерашнего вечера. Смотрел на карту перед сном – увидел, что мы открыты с юго‑востока.

– Почему не сказал вчера?

– Вы получили капитана, – сказал он. – Решил – утром.

Я посмотрел на него. В этом был весь Дёмин: человек, который понимает контекст и умеет выбирать момент. Важная тактическая информация – да, важная. Но не настолько срочная, чтобы перебивать другое. Это редкое умение – знать, когда говорить, а когда подождать до утра.

– Правильно решил, – сказал я.

– Я так думал, – сказал он.

Мы стояли у пулемётного гнезда и смотрели на поле. Июльское утро, жаркое уже с восьми, над полем дрожало марево. Красивое – если не думать о том, что за маревом.

– Дёмин, – сказал я.

– Да.

– Я хочу сказать тебе кое‑что.

– Слушаю.

– Когда Рябова не станет – мне понадобится кто‑то, на кого можно опереться в батальоне. Не официально – по делу. Ты понимаешь разницу.

Дёмин смотрел на меня. Долго – так, как смотрят, когда обдумывают сразу несколько вещей одновременно.

– Понимаю, – сказал он. – Но вы сказали «когда Рябова не станет». Он что – уходит?

– Не знаю, – сказал я честно. – Война длинная. Я просто думаю вперёд.

– Думаете вперёд, – повторил он. Потом добавил: – Хорошо. Я буду.

Это было принято так, как Дёмин принимал всё важное: без лишних слов, без уточнений, без вопросов о деталях. Сказано – значит, сделано. Этому человеку было пятьдесят восемь слов от начала разговора до конца, и в них уместилось всё необходимое.

Я ценил это.

Тарасов нашёл меня после обеда.

Он шёл осторожно – не потому что хромал, нога давно зажила. Просто в нём появилась эта осторожность как черта движения: чуть медленнее, чуть внимательнее к пространству вокруг. Осколок в Петрово изменил его именно так – не сломал, отточил.

– Товарищ капитан, – сказал он.

– Тарасов.

– Поздравляю, – сказал он. – Я хотел вчера, но вы были заняты.

– Спасибо. Что хотел?

– Спросить кое‑что.

– Спрашивай.

Он думал секунду – как будто ещё раз взвешивал, правильно ли спрашивать.

– Вы думаете о тех, кого потеряли?

Я смотрел на него.

– Думаю.

– Как часто?

– Записываю каждый раз, – сказал я. – После боя. Это помогает думать реже и точнее – не фоном, а отдельно.

– Записываете в тетрадь?

– Видел?

– Видел, как вы пишете после Шелково. Не читал – просто видел.

– Да, – сказал я. – В тетрадь.

Тарасов помолчал.

– Я думаю о Захарове, – сказал он. – Из первого боя под Шелково. Это я его повёл не туда – он шёл за мной, я взял слишком правый угол, и он попал под осколок, который не попал бы, если бы мы шли левее.

Захаров. Двадцать лет, Тула. Первое имя в тетради.

– Ты знаешь, что это не точно, – сказал я. – «Если бы левее» – это предположение.

– Знаю, что не точно, – сказал он. – Но думаю об этом.

– Хорошо, что думаешь.

– Хорошо?

– Хорошо, что не отмахнулся, – сказал я. – Многие отмахиваются. Говорят себе – война, всё равно, не мог знать. Это правда, но не полная правда. Полная – что мог знать больше и думал ли об этом.

Тарасов слушал.

– И что делать с этим?

– Думать, – сказал я. – Не постоянно, это невозможно и вредно. Но честно – один раз, внимательно. Понять: что именно случилось, мог ли ты принять другое решение в тот момент с теми данными, которые у тебя были. Не с теми, которые у тебя есть сейчас – с теми, что были тогда.

– И если мог?

– Тогда запомни и не повторяй, – сказал я. – Это всё, что можно сделать.

– А если не мог?

– Тогда отпусти, – сказал я. – Не потому что легко – потому что держать то, что не мог изменить, только мешает делать то, что можешь изменить сейчас.

Тарасов думал долго.

– Вы так и делаете?

– Стараюсь, – сказал я.

– Получается?

– Не всегда, – признался я. – Но чаще, чем раньше.

Он кивнул. Постоял ещё секунду – как будто хотел сказать что‑то ещё, потом решил, что достаточно.

– Спасибо, – сказал он. И ушёл.

Я смотрел ему вслед. Тарасов за эти месяцы стал другим человеком – не тем горячим, нетерпеливым бойцом, который поторопился и получил осколок. Что‑то в нём уплотнилось, как уплотняется дерево от времени. Он думал медленнее, чем раньше, – но глубже. Иногда я думал: это лучший результат, который командир может получить от бойца. Не то, что он стал точнее стрелять или быстрее бегать. То, что он стал думать.

Вечером Огурцов принёс ужин в блиндаж – сам, без просьбы. Поставил на стол, сел напротив.

– Ешь, – сказал он.

– Откуда?

– Старшина расщедрился на капитана.

– Это не повод.

– Хороший повод, – возразил Огурцов. – Редкий.

Я ел. Огурцов ел тоже – молча, методично. Это был хороший ужин: не праздничный, просто чуть лучше обычного. Именно так и должно быть.

– Огурцов, – сказал я.

– Да.

– Ты думаешь о том, что было в сорок первом?

– Иногда, – сказал он.

– О чём именно?

Он думал, жуя.

– О лесе, – сказал он. – О том, как мы шли из Бреста. Долго шли. – Пауза. – Ты тогда вёл нас, и я не понимал – откуда ты знаешь, куда идти. Лес, ночь, никаких ориентиров видимых. А ты шёл как по улице.

– Звёзды, рельеф, мох, – сказал я.

– Дед охотник, – сказал он без иронии. Просто повторил – как повторяют что‑то, что давно стало частью общего языка.

– Дед охотник, – согласился я.

– Я тогда не верил в деда, – сказал Огурцов. – Сейчас тоже не верю. Но уже неважно. – Помолчал. – Ты вёл нас, и мы шли. Это важно.

– Мы шли вместе, – поправил я.

– Нет, – сказал он. – Ты вёл. Это разные вещи, ты сам объяснял.

Я посмотрел на него. Он был прав – я сам когда‑то говорил именно это. Идти вместе и вести – разные вещи. Огурцов запоминал то, что я говорил, и через время возвращал обратно. Это было странное зеркало – смотреть на себя через чужую память.

– Ладно, – сказал я. – Вёл.

– Вёл, – подтвердил он. – И сейчас ведёшь. Только масштаб другой.

– Масштаб другой.

– Это хорошо или плохо?

– Зависит от того, как ведёшь, – сказал я.

Он думал.

– Ты ведёшь правильно, – сказал он. – Я наблюдаю.

– Знаю, что наблюдаешь.

– Знаешь, – согласился он. – Я не скрываю.

Мы доели молча. Огурцов убрал миски – аккуратно, по‑хозяйски. Встал.

– Ларин.

– Да.

– Капитан – это хорошо. Но ты был хорошим и ефрейтором.

– Это не комплимент.

– Нет, – согласился он. – Это наблюдение. Звание меняет бумаги, не человека.

– Ты сам до этого додумался?

– Дед говорил, – сказал Огурцов. – Про что‑то другое, но принцип тот же.

Я почти улыбнулся.

– Хороший был дед.

– Хороший, – согласился Огурцов. – Жил долго. До семидесяти восьми. – Пауза. – Война его не застала – умер в тридцать девятом. Повезло.

– Повезло.

– Да. – Он помолчал у двери. – Спокойной ночи, товарищ капитан.