Не «адаптируйтесь к штабу» и не «изучите обстановку». Прямо – рабочую.

– Майор. У меня на фронте – четыре стрелковых корпуса. В каждом корпусе – три‑четыре дивизии. Всего – четырнадцать дивизий плюс приданная техника. Не во всех – мой стиль. Где‑то – равнодушие, где‑то – упрямство. Мне нужно – за месяц – поднять качество командования в трёх отстающих дивизиях.

– Какие?

– Третья гвардейская – Кузьмин. Сорок седьмая стрелковая – Бабкин. Девяностая – Хохлов.

Я кивнул. Кузьмина я знал – сентябрь, провал. Ему я объяснил уже всё, что мог.

– Товарищ генерал армии. Кузьмин – у меня уже был. Безуспешно.

– Знаю. Поэтому Кузьмина – вы не учите. Вы – пишете на него. Конкретный отчёт: что в его дивизии не так и как это исправить. Я по этому отчёту приму решение по Кузьмину.

– Снимать?

– Возможно. Зависит от того, что напишете.

– Ясно.

– Бабкина и Хохлова – учите. По вашему обычному методу.

– У меня ещё – Иваньковский. И, если позволите, заезжать к Шмыгалёву на сто двадцатую – это другой фронт, но граничный.

– Иваньковский – да, по своей инициативе. Шмыгалёв – оформлю отдельным приказом. Вам – личный пропуск к нему два раза в месяц.

– Спасибо, товарищ генерал армии.

– Не за что.

Это была – открытая дверь. Конев сразу обозначил: я не прикомандированный к нему – я работаю на фронте, и мои собственные связи он принимает. Это меняло работу: я не «штабной майор», а – узел между фронтом и моими людьми в дивизиях.

Бабкина я нашёл в его дивизии в полдень того же дня.

Дивизия – сорок седьмая стрелковая. Стояла она в селе Перевёрткино – одно из освобождённых сёл на пути к Днепру. Перевёрткино было разорённое – не сожжённое, но обчищенное. Дома стояли, но окна повыбиты. Скотины – нет, ни единой.

Бабкин – крепкий пятидесятилетний полковник, с лицом старого хозяйственника. Он принял меня вежливо, но без интереса. Это было – заранее ожидаемо: я знал, что Бабкин – ровный, не блестящий, без особого огня. Похожий на Воротынцева в декабре сорок второго, только в звании выше.

– Майор Ларин.

– Так точно.

– Слышал о вас.

– Что слышали?

– Что вы инструктор у Конева. Что – ходите по дивизиям. Что – где‑то сработало, где‑то нет.

– Точно.

– Не обижайтесь, что без восторга. Я людей с восторгами не люблю.

– Я тоже.

Бабкин чуть приподнял бровь. Это был – первый положительный знак.

– Тогда – садитесь. Поговорим.

Я сел.

Мы говорили час. Я – слушал. Он – рассказывал про дивизию, про подчинённых командиров, про обстановку. Бабкин был – не глупый. Он видел свои проблемы, перечислял их трезво. У него было – три комполка: один хороший (полковник Симаков), один средний (подполковник Карпенко), один – плохой (подполковник Долгушин).

– Долгушин, – сказал Бабкин. – Он у меня в полку – дольше всех. Я его не сменю – товарищеские связи. Но он – слабый. Команды отдаёт по уставу, а думать – не умеет. Если попадается в нестандартную ситуацию – тонет.

– И вы это знаете.

– Знаю.

– И не сменяете.

– И не сменяю.

Я смотрел на него.

– Бабкин. Если я попрошу Конева – Долгушина уберут.

Бабкин замолчал.

Долго.

– Майор. Это – будет моя слабость показана?

– Это – будет ваша сила. Сила – отдать слабого, если знаешь, что он слабый. Слабость – держать слабого из товарищеских связей.

– Я думал, что наоборот.

– Многие думали. Это – обычное заблуждение.

Бабкин подумал.

– Я ничего не буду говорить.

– А я – напишу Коневу?

– Если напишете – Конев решит. Я возражать не буду.

– Хорошо.

– Майор.

– Да.

– Я к вам – отношусь спокойно. Ровно. Если получится – будем работать. Если нет – мы не поссоримся.

– Это и нужно.

Бабкин кивнул.

С ним – оказалось проще, чем я думал. Не потому, что он был открытый. А потому, что он был – спокойный. Со спокойными – работать легче, чем с горячими. Спокойный примет – без эмоций, и применит – точно.

Через неделю работы у него – у меня в голове сложилась картина. Бабкин был похож на Безуглова – старый служака без блеска, делающий своё. Только Безуглов – сам думал. Бабкин – нет. Бабкину нужно было – давать готовое.

Я писал ему – не уроки, а – короткие записки на полстраницы. «Если у вас стык такой‑то, то делать так‑то. Если потери в роте больше двадцати процентов, объединить с соседней по такой схеме». Это были – правила, как я писал Гаранину в декабре сорок второго. Но Бабкину – нужны были именно правила. Он их применит – и применит ровно.

Это и было – мой метод в его форме. Не блестяще, но – устойчиво.

Десятого октября я ехал из дивизии Бабкина в дивизию Хохлова.

Дорога была – обычная для нашего сектора в октябре сорок третьего: разбитая колея, грязь до полуоси, поля с пятнами не убранного ноябрьского снега (хотя ещё октябрь – но Украина шла в зиму рано в этот год). Огурцов – рядом со мной в кузове машины. Шофёр впереди, тот же ефрейтор, который раньше у меня служил.

В сорока километрах от штаба фронта мы свернули с большой дороги на проселок. По этой дороге – деревня Большая Лука, через которую я должен был проехать к Хохлову.

Большая Лука – название я не знал из той жизни. Просто деревня, одна из сотен. Огурцов посмотрел в окно.

– Серёж.

– Да.

– Что‑то – не так.

Я посмотрел.

Деревня впереди была – целая. Дома стояли. Это уже было редкостью в октябре сорок третьего. Сожжённые сёла попадались каждый второй раз. А – Большая Лука стояла. Это означало – освободили быстро, без боёв.

Но – не было дыма из труб. Не одного.

Это было – необычно. Жилая деревня в октябре, при холодах под утро – должна дымить. Хотя бы из одной избы. У нас в это время года печи топили все.

Никаких дымов.

– Сёма.

– Вижу.

– Шофёр. Стоп.

Шофёр остановил.

Мы вышли. До деревни – метров четыреста.

– Сёма. Идём пешком.

– Идём.

Огурцов снял ремень с автоматом с плеча, проверил магазин. Это была – его привычная подготовка к чему‑то непонятному.

Шофёр остался у машины. Мы пошли.

Пришли в Большую Луку через десять минут. Деревня была – пустая. Не «эвакуированная» в смысле «увели жителей». Пустая.

В первой же избе – окно выбито, дверь нараспашку. Внутри – стол с тарелками, на столе – кашица в одной из тарелок, засохшая. Кружка с молоком – высохшая. Хлеб – кусок, четверть буханки, сухой как камень.

Всё это – стояло на столе. Никто не убрал.

– Сёма.

– Вижу.

– Когда это было?

Огурцов посмотрел на кашу.

– Каша – сухая давно. Недели две, может три. Молоко – сложно сказать, могло и засохнуть быстрее.

– Что значит – две‑три недели?

– Значит – когда‑то в конце сентября. Перед нашим приходом.

Я смотрел на стол.

Хлеб. Каша. Молоко. Семья сидела за обедом. Что‑то прервало.

– Идём дальше.

Мы прошли через деревню. В каждой избе – одна и та же картина. Где‑то – обед на столе, где‑то – постель не убрана, где‑то – детская колыбель пустая, с одеялом в ней.

Никаких следов борьбы. Никаких пятен крови. Никаких трупов. Никаких звуков.

Просто – деревня, из которой все вышли в один день, и не вернулись.

В шестой избе – Огурцов остановился.

Я подошёл.

Это был – детский угол. Игрушки в углу – деревянная лошадка, тряпичная кукла, каракули на бумаге. На каракулях – буквы крупным почерком. Я наклонился, прочёл.

«Мама приходит за маленькой».

Под этим – каракули в виде женщины и ребёнка. Ребёнок поменьше держит мать за руку.

Я смотрел.

– Сёма.

– Да.

– Что это?

– Это – детская картинка. С подписью. Кто‑то учил ребёнка писать.

– Сколько лет ребёнку?

– Шесть‑семь по почерку.

– Шесть‑семь.

Я выпрямился. Посмотрел вокруг – в избе стояло несколько детских вещей. Одеяло маленькое, в кроватке. Шарф полусвязанный – кто‑то начал и не закончил. На полу – варежка.