Кравцов сидел, слушал, не вмешивался. Старшины умели не вмешиваться – это было их особое качество.

– Кравцов.

– Так точно, товарищ майор.

– Вы со старшиной Огурцовым давно дружите?

– Месяц.

– Это много в наше время.

– Достаточно, товарищ майор. Хороший человек.

– Знаю.

Кравцов кивнул. Огурцов – тоже. У них были свои отношения, к которым я не имел доступа. Это было правильно: у Огурцова должна быть своя жизнь, не только моя.

В конце мая Шмыгалёв прислал письмо.

'Майор. У нас тихо – фронт стоит. Корнилов, Безуглов, Гаранин в работе по плану. Тарасов в строю – плечо зажило. Дёмин держит батальон образцово. Шукшин просил передать: ждёт вашего заезда, как обещали. У нас место для вас есть всегда.

И ещё. Я узнал по линии Алтунина – на Курск планы оборонительные большие. Если ваша работа в группе фронтов как‑то к этому относится – вы знаете больше, чем я. Я не спрашиваю. Просто хочу сказать одно: если в июне‑июле будут события, мы – здесь – готовы. Не как формирующаяся, как воюющая. Дивизия готова. Шукшин это пишет от моего имени.

С уважением, Шмыгалёв.'

Я прочитал дважды. Сложил, убрал.

Шмыгалёв не задавал вопросов, но и не молчал. Он давал мне понять – он догадывается, что я где‑то на острие, и что его дивизия – готова. Это было – то, что я мог принять как поддержку.

Я ответил коротко.

«Шмыгалёв. Я заеду в первой декаде июня – по плану работы должен быть у вас. Шукшину передайте – Огурцов привезёт ему чай, который купил в Бороздино. Он другого подарка для Шукшина не придумал. Я. Ларин.»

Это была мелочь – про чай. Но я знал, что Шмыгалёв улыбнётся, когда прочитает. И Шукшин – тоже.

Иногда мелочи держат больше, чем большие фразы.

В Шмыгалёвскую дивизию я заехал десятого июня.

На два дня. Без объявления – связной отзвонился Шукшину утром десятого, к обеду я был в Молотово. Шмыгалёв нас встретил у штаба, как тогда, при возвращении из Москвы.

– Майор.

– Генерал.

– Заходите.

В штабной избе – Шукшин, Корнилов, Дёмин. Остальных не было – у каждого своя работа в дивизии. Тарасов – на учениях со своей ротой, Безуглов и Гаранин – в полках.

Чай разлили. Шукшин принял от Огурцова свой – упакованный в маленький мешочек. Открыл, понюхал.

– Грузинский?

– Так точно. В Бороздино брал, у одного человека.

– Спасибо, Огурцов.

– Не за что.

– Я давно не пил настоящего.

– Я тоже.

Это был короткий обмен между двумя людьми, которые впервые поняли друг друга в декабре, через полную дивизионную субординацию, и теперь – поняли ещё раз, без неё. У них тоже была своя дружба, тихая, без слов.

Шмыгалёв за общим столом был немногословен. Слушал больше, чем говорил. Корнилов рассказывал – про учения, про обновлённую схему обороны на дивизионном уровне (они её, оказывается, разработали сами на майских учениях, опираясь на мои записки). Дёмин – про батальон. Тарасов в строю, готовится к командирским курсам осенью – Шмыгалёв подал документы.

– Тарасов – командирские? – переспросил я.

– Да, – сказал Шмыгалёв. – На батальонного. Через год вернётся комбатом второго батальона.

– Это – ваш план или его?

– Его. Я согласился.

Я кивнул. Тарасов рос дальше – без меня. Это было правильно.

Дёмин смотрел на меня внимательно.

– Майор.

– Да.

– Ты выглядишь спокойнее, чем при отъезде.

– Знаю.

– Что изменилось?

– Я нашёл, что искал. На новой работе. Это работает – как я надеялся.

– Хорошо.

– А ты?

– Я тоже работаю.

– Это видно.

Корнилов – впервые за вечер – заговорил тише.

– Майор. Я хочу спросить.

– Слушаю.

– Лето – что?

Я смотрел на него.

– Что вы имеете в виду?

– Я знаю, что в верхах что‑то готовят. По косвенным признакам. По тем, кто приезжает с проверками. По тому, как формируются части. Что вы думаете?

Я думал.

Корнилов был свой. Он был «из Москвы», как сказал в декабре. Он, видимо, знал больше, чем говорил, и спрашивал не для информации – для подтверждения.

– Корнилов. Я думаю – большая операция. На Курском направлении. Скорее всего – оборонительная с нашей стороны, наступательная – с их. По времени – июль.

– Когда конкретно – не знаете?

– Не знаю. Но – раньше середины июля, скорее всего, не начнётся. Им нужно – больше времени.

– Кому?

– Тем, кто будет на той стороне.

Корнилов кивнул.

– То же самое, что мне говорят из Москвы.

– Тогда – подтверждено.

– Подтверждено.

Помолчали.

– Дивизия – готова? – спросил я.

– Готова, – сказал Корнилов. – Если позовут.

– Позовут.

– Знаете точно?

– Не знаю. Думаю.

Шмыгалёв слушал. Не вмешивался. Это была его манера: давать командирам полков говорить друг с другом, а самому только наблюдать.

– Шмыгалёв.

– Да.

– Я бы хотел сказать одну вещь.

– Слушаю.

– Если будут события – и если ваша дивизия будет введена в дело – я вернусь к вам.

Шмыгалёв посмотрел.

– Майор. Это не положено по службе.

– Не положено. Но если окажусь рядом – приеду. Не как инструктор. Как – рядом.

Шмыгалёв кивнул.

– Понял.

– Это не обещание. Это – намерение.

– Я слышал такую формулировку от вас раньше.

– Тарасову – в декабре сорок второго.

– Помню.

Шмыгалёв помолчал.

– Майор. Я приму намерение.

– Спасибо.

– Не за что.

Корнилов поднял стопку.

– За намерения.

Все подняли. Выпили.

Я смотрел на свою компанию – Шмыгалёв, Шукшин, Корнилов, Дёмин – и думал: вот точка, к которой я могу вернуться. Не как командир, не как инструктор. Как – человек, которого здесь ждут. Это было то, чего у Ларина из июня сорок первого не было ни в этой жизни, ни в прежней. Точка возврата.

Это была – лучшая премия за два года работы.

Я внутренне поблагодарил всех за этим столом. Не вслух – про себя. Они и так знали.

Двенадцатого июня я выехал в следующую дивизию.

Каратаевскую двадцать вторую я уже сдал – Серебров перебросил меня в семьдесят первую гвардейскую, Степной фронт. Командир – генерал‑лейтенант Бобылёв, опытный, кадровый, с финской кампании. Дивизия – гвардейская, состав отборный, дисциплина высокая.

Бобылёв принял меня с уважением, без сюрпризов. Он, видимо, читал мои записки заранее – Серебров постарался.

– Майор.

– Так точно.

– Я в курсе, что вы делаете.

– Тогда – упрощается.

– Упрощается. С чего начнём?

– С вашего слабого места.

– У меня всё крепкое.

– У всех всё крепкое в первый день. Назовите слабое.

Бобылёв подумал.

– Стык между первым и вторым полком. У нас там – мелкий ручей и заболоченный лесок. Удобно для нас, но – открытая граница между полками. Командиры полков не любят координировать через стык.

– Идём смотреть.

Мы поехали смотреть.

Это была стандартная для меня работа – смотреть на месте, спрашивать, слушать. К концу дня я знал слабое место Бобылёва. К концу недели – у нас был план его укрепления. К концу второй недели – план был наполовину реализован.

В семьдесят первой гвардейской я работал четыре недели. К началу июля – стало ясно, что время ушло. Каратаев тогда сказал «не раньше середины июня». Я ему ответил «скорее июль». Сейчас, на пороге июля, было видно – июль и будет.

Я стал кочевать быстрее. Серебров позволил. От семьдесят первой я перешёл в восемнадцатую гвардейскую – на одну неделю, экстренно. Каратаев в эту неделю писал мне записку: «глубокая оборона по моему сектору готова. Спасибо.» Я ответил – «не мне спасибо, а тем, кто принимал решения».

В восемнадцатой гвардейской работали с ускорением. Я там был всего семь дней – но это была дивизия, в которой основа уже стояла, и нужно было только дошлифовать. Командир – молодой полковник, Бережной. Тот самый Бережной, с которым мы в Сталинграде брали «Красный Октябрь». Уже не лейтенант – полковник, командир дивизии.