– Заместителя?

– Не заместителя. Просто – рядом стоящего. Кого‑то с метода. Если ситуация уйдёт за правила – он подскажет.

Гаранин посмотрел на карту.

– Из моего полка такого нет.

– Из батальона Дёмина – могу дать.

– Кого?

Я думал.

– Тарасова.

– Старшего лейтенанта Тарасова?

– Да. Он рядом – Ольшанский его видел. И Тарасов знает метод изнутри, с осени.

– Это снимет с меня одну роту.

– Снимет.

– Но даст две.

Гаранин кивнул.

– Согласен.

Я сходил к Дёмину. Дёмин выслушал, посмотрел на меня внимательно.

– Тарасова отдаёшь?

– Не отдаю. Прикомандировываю.

– Это разное?

– Сейчас – да. Если выживет – вернётся. Если нет…

Я не закончил. Дёмин кивнул.

– Я понимаю. Давай.

Тарасова я нашёл у его роты – он чистил пулемёт, как всегда сам, не доверяя бойцу. Это была его привычка с весны сорок второго.

– Тарасов.

– Да, товарищ капитан.

– Прикомандировываешься на левый фланг. К Ольшанскому, в третий полк, временно.

– На какой срок?

– До конца оборонительного боя.

– Кем?

– Советником. Без отдельной должности. Ты рядом с Ольшанским, советуешь, когда нужно.

– А когда не нужно?

– Молчишь и наблюдаешь.

Тарасов кивнул. Не задавал лишних вопросов.

– Когда выходить?

– Сегодня вечером. Возьми связного с собой – чтобы было через что доложить, если что.

– Хорошо.

Он положил пулемёт. Посмотрел на меня.

– Капитан.

– Да.

– Это первый раз, когда я отдельно.

– Знаю.

– Чувствую – не страшно.

– Хорошо.

– Думал, будет страшно. Не страшно.

– Это значит – готов.

Он кивнул. Пошёл собираться.

Я смотрел вслед. Тарасов уходил спокойно – не тот горячий лейтенант осени сорок первого, не тот, кого ранили под Петрово. Другой человек. Он сам себя сделал другим – медленно, через два года, через ранение, через службу с Дёминым и со мной. Я смотрел и думал: это и есть тот результат, который хотели видеть и Шмыгалёв, и Малинин. Не «хорошо обученный боец». А – «человек, который вырос внутри метода».

Тарасов вырос. Можно было его отпускать.

Восьмого марта пятьдесят первая прогнулась.

Не сильно – на десять километров. Но удар был серьёзный: немцы ввели одну танковую дивизию и две пехотных. Пятьдесят первая вышла из соприкосновения и отошла на запасные позиции – там, где должна была встретить нас.

Между нами – пустое пространство шесть‑восемь километров.

Шмыгалёв собрал штаб.

– Сорок восемь часов до подхода немцев, – сказал он. – Может быть тридцать шесть. Все на позиции.

– Тарасов уже там, – сказал я.

– Знаю. – Шмыгалёв смотрел на карту. – Дёмин, ты со своим батальоном – в резерв. За центром.

– Так точно.

– Капитан, – Шмыгалёв повернулся ко мне. – Вы – рядом со мной.

– На КП?

– На КП. Связь в реальном времени с тремя полками. Если кто‑то начинает теряться – вы советуете. Я приказываю.

Это была разделение функций, которое мы заранее не оговаривали. Но оно было правильное: я не мог приказывать через голову Шмыгалёва, но мог быть его глазами по методу. Шмыгалёв это понял без обсуждения.

– Так точно.

– Свободны.

Все вышли. Я остался на минуту – подошёл к Шмыгалёву.

– Товарищ генерал.

– Да.

– Огурцова – со мной на КП?

Шмыгалёв посмотрел.

– Старшину?

– Так точно.

– Ему на КП по штату не положено.

– Знаю.

– Тогда зачем спрашиваете?

Я думал.

– Потому что он – мои руки и глаза рядом. Без него я думаю медленнее.

Шмыгалёв смотрел секунду.

– Берите. Я не записываю в журнал.

– Спасибо.

– Не за что.

Я вышел.

Огурцов сидел в углу штабной избы – он научился занимать места, в которых его не было видно, но из которых он видел всё.

– Сёма.

– Я.

– На КП – со мной.

– Знаю.

– Откуда?

– Шмыгалёв сказал бы «нет», если бы был против. Шмыгалёв не против – значит, ты попросил, и он разрешил.

– Логично.

– Я логичный.

Мы пошли собирать вещи.

Девятого марта в семнадцать ноль‑ноль немцы подошли.

Я наблюдал по донесениям – связисты передавали обстановку через каждые десять минут, картинка собиралась в голове. Авангард – батальон пехоты с танковой ротой – вышел на наши рубежи в районе центра. Это было то, что я предсказывал: основной удар по центру.

Корнилов встретил.

Его доклад пришёл через пятнадцать минут после первого боя:

– Авангард связан огнём. Танки втянулись в зону огня противотанковых, потеряли два, отошли. Пехота закрепилась на промежуточной отметке. Жду основные силы.

– Хорошо, – сказал Шмыгалёв в трубку. – Держи.

– Держу.

Я смотрел на карту. Корнилов держал ровно – как ожидалось. Его полк работал по схеме, которую я знал в деталях: каждый узел стрелял туда, куда я бы стрелял сам. Это был метод в чистом виде, и он работал.

Безуглов на северном фланге доложил через час.

– Противник прощупывает левый край. Два взвода пехоты, без танков. Отбили. Сидим.

– Сильный нажим?

– Пробный.

– Жди второй волны.

– Знаю.

Я кивнул в пустоту. Безуглов знал. Безуглов знал больше, чем говорил. Это была его манера.

Гаранин на южном фланге доложил последним – около двадцати ноль‑ноль.

– На моём краю – тишина.

– Совсем?

– Совсем. Авиаразведка над нами летала, других контактов нет.

– Хорошо. Будь начеку.

– Так точно.

Я повернулся к Шмыгалёву.

– Они идут не на южный фланг.

– Похоже.

– Тогда Тарасова можно вытащить.

– Тарасову там до конца. Если не понадобится – спокойно отдохнёт. Если понадобится – будет на месте.

– Согласен.

Десятого марта в шесть утра немцы ввели в бой основные силы.

Удар пошёл на стык – между Корниловым и Безугловым. Не строго по центру и не строго по северу – между, в зазоре, который мы заранее пристреляли как «огневой мешок». Это было хорошо для нас и плохо для них: они шли в место, которое мы хотели, чтобы они шли.

Корнилов и Безуглов открыли огонь одновременно – с двух направлений, по сходящимся секторам. Это была классическая узловая оборона с двумя узлами, между которыми – мешок.

Немец увяз.

Я слышал по радио, как Корнилов докладывал:

– Они застряли на втором рубеже. Танки горят. Пехота отходит к лесопосадке. Лесопосадка пристреляна минами – Дёмин слева, доложу через десять минут.

– Хорошо.

Дёмин действительно стоял в резерве за центром. Шмыгалёв спросил меня:

– Дёмину выдвинуться?

– Пока нет. Они ещё не сломались. Подождём ещё час – если контратакуют, будем поднимать.

– Согласен.

Через полчаса Безуглов доложил:

– Северный фланг – вторая волна. Танки в обход.

– Сколько танков?

– Восемь видно, может быть больше за гребнем.

Я смотрел на карту. Восемь танков в обход – это серьёзно. Безуглов на северном фланге, в его секторе танки должны были упереться в овраг, который мы пристреляли.

– Безуглов, – сказал Шмыгалёв в трубку. – Овражек на твоём правом фланге?

– Да.

– Поведут на него?

– Похоже, да.

– Действуй.

– Действую.

Через сорок минут – новый доклад.

– Танки в овраге. Пять подбили, три ушли. Пехота откатилась.

Шмыгалёв кивнул. Положил трубку.

– Безуглов работает.

– Работает.

Я смотрел на карту. Центр держал. Север – отбивали. Юг – тихо. Это была идеальная картина – слишком идеальная.

– Шмыгалёв.

– Да.

– Что‑то не так.

– Что?

– Слишком гладко.

Шмыгалёв посмотрел на меня.

– Капитан.

– Да.

– Это и есть, когда метод работает.

– Метод работает не настолько гладко.

Шмыгалёв подумал.

– Договори.

– Если у них пехота с танками отошла на двух направлениях – они не уходят. Они ищут третий вариант. И третий вариант – если они умные – это юг.