Увидев нас, Анжелика оживилась. Она грациозно поднялась со ступенек, потянулась, как кошка, и ее губы разъехались в лукавой улыбке.

— О, — протянула она, выразительно переводя взгляд с меня на куртку Смирновой. — Так «ценный сотрудник» еще и живет с тобой? Какая прелесть.

Аня рядом со мной буквально вжалась в стену. Она ссутулилась, попыталась спрятать руки в карманы джинсов, и весь ее вид кричал об одном: «спрячьте меня».

Меня кольнуло глухое раздражение. Да что ж эта девчонка за себя постоять-то никак не может? В кабинете со мной из-за марки бетона спорит до хрипоты, кроссовками в грудь кидается, а тут появилась какая-то посторонняя женщина — и всё, Смирновой нет, осталась только тень у плинтуса.

— Аня — подруга нашей дочери и живет она здесь временно, пока у нее проблемы с общежитием.

Глаза Лики комично округлились. Она сделала пару шагов вниз, чуть не споткнувшись на своих шпильках.

— Аня? — Ахнула она, всплеснув руками. — Та самая Аня⁈ Боже мой, да Марго мне все уши про тебя прожужжала!

Смирнова вынырнула из-за моей спины. Она смотрела на Лику так, словно перед ней сошло божество. Ее глаза были полны такого чистого, незамутненного девичьего восхищения, что это выглядело даже забавно.

— Вы… — Аня сглотнула и выпалила на одном дыхании, словно под гипнозом: — Вы очень красивая.

Анжелика замерла на секунду. А затем откинула назад свои роскошные волосы и рассмеялась — легко, грудно и абсолютно искренне.

— Ой, спасибо, солнце! Ты тоже очень даже ничего. Особенно когда не прячешься за Маркушину широкую спину.

Я потер переносицу, чувствуя, как у меня начинает пульсировать висок.

Сюрреализм происходящего зашкаливал.

Моя бывшая женщина и девчонка, которая занимает все мои мысли, обменивались комплиментами в моем холле, пока я стоял между ними с курткой в руках.

— Так, всё, вечер знакомств окончен, — оборвал эту идиллию, повернувшись к Смирновой. — Иди к себе.

Аня вздрогнула, выходя из транса.

— Да, конечно. Было очень приятно познакомиться, Анжелика… э-э-э…

— Просто Лика!

Аня кивнула и поспешно направилась к лестнице, огибая Лику по широкой дуге.

— Смирнова, — бросил я ей в спину, когда она уже была на середине пролета. — Собирайся. Выезжаем через пятнадцать минут.

Она резко затормозила. Обернулась, вцепившись в стеклянные перила, и вытаращила на меня глаза.

— Куда⁈ Время десять вечера! Марк Александрович, я ног не чувствую!

— Ань можно сделать то, что я прошу, не задавая лишних вопросов? Просто собери вещи на пару дней.

Она пожевала губу, бросила еще один панический взгляд на Лику, затем на меня, и, обреченно буркнув «хорошо», скрылась на втором этаже.

Я перевел взгляд на мать своего ребенка. Лика стояла и смотрела на меня с очень хитрым, изучающим прищуром.

— Чемоданы не распаковывала? — ровным тоном поинтересовался я, направляясь в сторону кухни за водой.

Лика процокала каблуками следом.

— Распаковала парочку. Маркуша, ты чего такой негостеприимный? — она надула губы, запрыгивая на барный стул. — Я дочь жду!

— Марго сегодня ночует у подруги. А ты едешь в отель, Лика. Как мы и договаривались.

— В отель? На ночь глядя? Да у тебя дом пустой, тут взвод солдат поместится! И я хочу видеть своего ребенка!

— Увидишь завтра. — я налил себе воды и выпил залпом. — Но жить ты здесь не будешь. Я не хочу, чтобы этот дом превратился в проходной двор с твоими чемоданами, разбросанными везде шмотками и запахом твоих палочек для медитаций.

Лика ничуть не обиделась.

Она прекрасно знала мой характер и умела пропускать мою грубость мимо ушей.

Она вообще была далеко не дурой, несмотря на этот ветреный фасад из мини-шортов и длинных ресниц.

Она подперла подбородок рукой и усмехнулась.

— Выгоняешь меня из-за мышки?

Я поставил стакан на мрамор чуть резче, чем планировал. Стук разнесся по тихой кухне.

— Я выгоняю тебя, потому что ты — стихийное бедствие, Лика. А мне нужен покой. И я уже забронировал тебе люкс в «Ритце».

Анжелика тихо, переливчато рассмеялась. Она спрыгнула со стула, подошла ко мне вплотную и по-дружески, покровительственно похлопала меня по плечу.

— Да ладно тебе, Соболев. Не кипятись. Люкс в «Ритце» меня вполне устроит. А девочка и правда прелесть. Только пугливая очень. Ты бы сбавил обороты, а то сожрешь ее и не заметишь.

— Разберусь без советчиков. Чемоданы Олег снесет.

— Разберется он. Ты хоть сам-то понимаешь, как на нее смотришь, когда куртку снимаешь? Диктатор хренов. Ладно, пойду косметичку заберу.

Она упорхнула в коридор, оставив меня наедине с пустым стаканом и неприятным, колючим осознанием того, что Анжелика, как всегда, видит слишком много.

Через пятнадцать минут, как я и приказал, Аня спустилась вниз.

В руках она держала небольшой рюкзак, а на лице было написано абсолютное непонимание того, куда мы едем на ночь глядя. И я не собирался облегчать ей задачу.

Салон минивэна погрузился в густой, убаюкивающий полумрак, разрываемый лишь редкими вспышками желтых фонарей с ночной трассы. Олег вел машину идеально ровно, словно мы плыли по воздуху, а не глотали километры разбитого подмосковного асфальта.

Аня отрубилась минут через двадцать после того, как мы выехали за МКАД.

Сначала она упрямо пялилась в окно, клюя носом и изо всех сил стараясь держать спину ровно, чтобы, не дай бог, не показать свою слабость. Но накопившийся за месяц недосып, помноженный на мерный гул мотора, взял свое. Ее голова всё ниже опускалась на грудь, пока наконец она не сдалась гравитации и не завалилась виском на прохладное тонированное стекло.

Спящая Смирнова выглядела… иначе.

Во сне с нее слетала вся эта колючая, ощетинившаяся сибирская броня. Исчезал упрямо вздернутый подбородок, разглаживалась вечная напряженная складка между бровей. Сейчас она казалась именно тем, кем и была по паспорту — двадцатилетней девчонкой. Хрупкой, измотанной, затерявшейся в своих безразмерных серых шмотках.

Очередной фонарь мазнул светом по ее лицу. Темные ресницы, бледная кожа, растрепавшийся хвост, из которого выбилось несколько прядей.

Я смотрел на нее, и мой мозг, привыкший оперировать цифрами и нагрузками, вдруг начал выдавать совершенно нетипичные расчеты. Я пытался вычислить ее статику.

Что держит эту девчонку?

В ней столько микротрещин, столько внутренних изломов и физических шрамов, что по всем законам физики она давно должна была рухнуть. Осыпаться крошкой. Но она держалась. У нее внутри обнаружился такой стальной, армированный каркас, который не снился ни одному мужику из моего окружения.

Любовь? Хрен там. Я слишком стар, слишком циничен и слишком хорошо знаю жизнь, чтобы верить в романтические сопли про бабочек в животе. Любовь — это нестабильная переменная. Она искажает восприятие и ведет к ошибкам в проектировании.

Но то, что я чувствовал сейчас, глядя, как она во сне машинально подтягивает колени к груди, пытаясь согреться… это было чем-то более плотным. Более фундаментальным.

Я хотел ее.

Зло, первобытно, до скрипа в зубах. Хотел сорвать с нее этот чертов мешок, прижать к себе и доказать, что шрамы, которых она так стесняется — это просто текстура. Уникальный рельеф. Но, помимо голого инстинкта, во мне намертво укоренилось совершенно иррациональное, собственническое желание закрыть ее собой от всего остального мира. Запереть в своем кабинете, обложить чертежами и просто смотреть, как она спорит со мной, сверкая глазищами.

Заноза, проблема, головная боль.

Я осторожно, стараясь не шуметь, стянул со своих плеч кашемировое пальто. Подался вперед и накинул его на Смирнову, укрывая ее до самого подбородка.

Аня тихонько вздохнула во сне, инстинктивно кутаясь в теплую ткань и ее лицо расслабилось окончательно.

Я откинулся назад и достал телефон.

Куда я ее вез? О, это была отдельная, совершенно бредовая для Марка Соболева авантюра.