Этот человек был абсолютно, клинически невыносим!

Он только что вломился ко мне в комнату, наорал, а теперь стоит и с лицом академика предлагает мне раздеться!

Я судорожно втянула воздух, сжимая руки на груди еще крепче, и, сверля его полным ярости взглядом, отчеканила:

— Пошли вон, Марк Александрович.

Ни капли раскаяния на его лице не появилось. Лишь уголок губ дрогнул в едва заметной, дьявольской полуулыбке.

Марк плавно перенес вес на свою трость, медленно разворачиваясь к открытой двери.

— Ну, нет так нет, — философски, с легкой долей насмешки отозвался он. — Спокойной ночи, Смирнова.

Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.

Я осталась стоять посреди комнаты, тяжело дыша, чувствуя, как колотится сердце где-то в самом горле.

Мои руки тряслись.

Я выдохнула, наклонилась за выпавшей футболкой и только собралась, наконец, одеться, как дверь распахнулась во второй раз.

В спальню, как ураган, влетела Ритка.

— Ох ты ж, стриптиз, это я удачно! — радостно возвестила она, окидывая меня оценивающим взглядом.

Я в отчаянии возвела глаза к потолку и поспешно натянула футболку через голову, прячась в спасительной ткани.

— Господи, в этом доме хоть кто-то стучится⁈ — простонала я.

Рита осеклась.

Она остановилась посреди комнаты, перевела взгляд с меня на закрытую дверь, за которой еще слышались удары трости Марка, и опешила.

— О… а папаня от тебя выходил? — ее брови поползли вверх, а на губах начала расплываться та самая хитрая улыбочка.

Я молча, но очень активно замотала головой, открещиваясь от любых ее безумных теорий, и торопливо натянула пижамные штаны.

— Я чего пришла, — сказала Рита, решив не допытываться, и с размаху плюхнулась на мою кровать, подминая под себя одеяло. — Как будем отмечать твое др?

Мозг, всё еще переваривающий визит Марка, забуксовал.

— А оно завтра уже?

В этой сумасшедшей гонке между универом, чертежами, деспотичным начальником и недосыпом я совершенно потеряла счет дням.

— Вообще-то да. Двадцать лет… выросла уже совсем моя девочка.

Она театрально смахнула невидимую слезу умиления со щеки.

Я со вздохом села рядом с ней на край матраса.

— Никак не буду. Завтра пары, потом работа.

Лицо Власовой мгновенно изменилось. Вся театральность слетела, уступив место праведному гневу.

— Этот тиран тебе выходной не дал⁈ Да я его…

Она уже собралась вскочить с кровати, явно намереваясь пойти и устроить отцу скандал вселенского масштаба, но я вовремя перехватила ее за руку и потянула обратно.

— Не надо, Рит. У нас сейчас крупный проект по Казани, там сроки горят. Я сама хочу участвовать.

Рита недоверчиво прищурилась, изучая мое лицо.

— Ты серьезно? В свой юбилей хочешь сидеть над бумажками и слушать, как он рычит? Анька, у тебя стокгольмский синдром начался!

— У меня начался карьерный рост, — усмехнулась, ложась на подушку и прикрывая уставшие глаза. — И вообще, мне сейчас не до праздников. Сдадим проект, получим премию — вот тогда и сходим куда-нибудь. А завтра… завтра просто обычный день.

И я снова не выспалась.

Всю ночь мой воспаленный, утомленный чертежами мозг генерировал такие картинки, от которых под утро я проснулась в липком поту, с колотящимся сердцем и пересохшим горлом.

Мне снился Марк.

Опять.

Но если в прошлый раз это был просто поцелуй на чертежном столе, то сегодня подсознание решило вообще отключить любые тормоза.

Во сне его жесткие, горячие руки скользили по моей коже, а его низкий, вибрирующий шепот заставлял выгибаться навстречу, забыв обо всем на свете.

Я проснулась от звука собственного сдавленного стона и еще минут десять просто лежала, уставившись в потолок, пытаясь унять дрожь и успокоить пульс.

Встав с кровати, я чувствовала себя так, словно всю ночь разгружала вагоны с цементом.

Приняв душ и натянув джинсы с белой футболкой, я поплелась вниз на кухню.

В доме было тихо.

Рита, судя по всему, спала без задних ног, а Марка не было ни слышно, ни видно.

Я подошла к кофемашине, вставила капсулу и бездумно уставилась на то, как темная, ароматная струйка кофе льется в чашку. Глаза слипались. Двадцать лет. Юбилей, который я собиралась провести в компании СНиПов и сводных таблиц по казанскому фундаменту.

Я потянулась за чашкой, когда сзади внезапно повеяло терпким запахом кедра и кофе.

Горячее, обжигающее дыхание коснулось моего уха, пустив по позвоночнику целый табун электрических мурашек.

— С днем рождения, студентка.

Голос Марка прозвучал так тихо, низко и интимно, что у меня мгновенно подкосились колени. Я даже вздрогнуть не успела, как прямо перед моим носом, на уровне глаз, появилась небольшая бархатная коробочка темно-синего цвета. Марк держал ее своими длинными пальцами, стоя буквально в миллиметре за моей спиной.

Я резко обернулась, едва не вписавшись носом в его грудь.

Он стоял без трости и смотрел на меня сверху вниз с едва заметной, но какой-то подозрительно теплой усмешкой в темных глазах.

Я прижала руку к груди, пытаясь унять взбесившееся сердце.

— Я вам точно колокольчик на шею повешу! Как вы вообще так бесшумно подкрадываетесь⁈

— Годы тренировок, — невозмутимо парировал Марк. Он чуть повел рукой, в которой была зажата коробочка. — Бери.

Я перевела взгляд на синий бархат, не решаясь протянуть руки.

— Это что?

— Подарок, — очевидным тоном констатировал он. — Или ты думала, я заставлю тебя пахать в твой день рождения и даже не поздравлю? Бери, пока я не передумал и не заменил его на новый справочник по стройматериалам.

Мои пальцы неуверенно коснулись бархата.

Я забрала коробочку, чувствуя себя так, словно мне вручили взведенную бомбу.

Марк Соболев и подарки?

Эти два понятия в моей голове никак не хотели монтироваться вместе.

Я осторожно откинула крышечку.

На белой атласной подушечке лежала тонкая, изящная цепочка из белого золота. А на ней — подвеска.

Я затаила дыхание, присматриваясь к форме.

Это не было сердечко, цветочек или какой-нибудь банальный кулон из ювелирного.

Это была крошечная, ювелирно выточенная абстрактная геометрическая фигура. Несколько переплетающихся, идеально ровных линий, образующих сложный, но невероятно легкий на вид узел.

Мой внутренний архитектор моментально узнал эти линии.

— Это же… — я подняла на него ошарашенный взгляд. — Это узел сопряжения стеклянного купола. Из проекта в Копенгагене. Тот самый, который я пересчитывала для стажировки.

— Точно, — Марк удовлетворенно кивнул. — Твоя первая профессиональная победа. Идеально оптимизированная конструкция.

Я не могла отвести взгляд от подвески. Это было так тонко, так умно и так… по-настоящему. Он подарил мне не просто украшение, он подарил мне символ моего собственного ума и моей победы над его сомнениями.

— Переверни.

Я осторожно подцепила кулон пальцами и перевернула его обратной стороной. На гладком металле, микроскопическими, но четкими буквами, была выгравирована всего одна короткая фраза:

«Запас прочности — ∞»

Бесконечность.

Горло мгновенно перехватило тугим, колючим спазмом. Глаза предательски защипало от подступивших слез.

«Запас прочности». Термин из сопромата, обозначающий способность конструкции выдерживать нагрузки выше расчетных, не разрушаясь. Но я знала, мы оба знали, что эта гравировка не про бетон и не про сталь.

Она была про меня. Про мои шрамы. Про мою болезнь. Про всё то, что пыталось меня сломать, но так и не смогло.

— Марк Александрович… — мой голос предательски дрогнул, сорвавшись на шепот. — Я… я даже не знаю, что сказать. Это… это слишком.

Он достал цепочку и шагнул ко мне вплотную. Я инстинктивно замерла, не смея шелохнуться. Марк протянул руки, обхватывая мою шею с двух сторон. Замок тихо щелкнул на затылке. Его горячие, чуть шершавые пальцы мимолетно, почти невесомо скользнули по моей коже, по линии позвоночника, вызвав судорожный вдох, который я не смогла сдержать.