— … и напоминаю, что до конца следующей недели старосты должны предоставить списки с местами прохождения вашей производственной практики, — монотонный голос декана эхом разнесся по гулкой аудитории, вырывая меня из размышлений. — Те, кто не найдет бюро самостоятельно, будут распределены кафедрой. А вы знаете, что кафедра обычно отправляет чертить генпланы гаражных кооперативов на окраине.

Аудитория недовольно загудела.

Практика. Точно. Я сделала пометку на полях конспекта. У меня на примете было уже несколько неплохих вариантов — парочка небольших, но перспективных архитектурных бюро, которые брали студентов на стажировку. Как только вернусь вечером в особняк, сяду за ноутбук, причешу свое портфолио и разошлю им резюме.

Я повернула голову и ткнула ручкой в бок Риту, которая, уютно устроив голову на сложенных руках, бессовестно дремала прямо на парте.

— Эй, — позвала я шепотом. — Рит, ты где практику проходить будешь? У отца?

Власова недовольно поморщилась, не поднимая головы, и тихо фыркнула:

— Ага, конечно. Размечталась. Он студентов на дух не переносит, и я, хоть и дочь родная, вообще не исключение. К дяде Паше пойду, это папин друг. У него своя фирма.

— А ты у Марка Александровича-то вообще спрашивала? Может, он возьмет тебя, раз такое дело. Всё-таки родная кровь.

Рита наконец со вздохом оторвала голову от парты. Она приоткрыла один глаз и посмотрела на меня с таким глубоким, искренним соболезнованием, словно я только что сморозила несусветную глупость.

— Ань, ты прикол не понимаешь? Дядя Паша мне практику заочно проставит, мне туда даже ездить не придется. Печать шлепнет и гуляй, Вася. А вот если вдруг папаня решит меня взять… мне же реально придется проходить практику! Пахать с утра до ночи, переделывать чертежи по сто раз и выслушивать, какая я бездарь! Оно мне надо?

Я закатила глаза, изо всех сил стараясь сдержать смех, чтобы не привлечь внимание лектора.

— Поняла. Лентяйка.

— И я тебя люблю, — довольно промурлыкала Рита, снова укладывая голову на скрещенные руки и закрывая глаза. — Разбуди, когда эта пытка образованием закончится.

Я сидела за кухонным островом, поджав под себя одну ногу, и методично жевала огромный сэндвич с ветчиной и сыром. Рядом тускло светился экран ноутбука, а по черному мрамору столешницы были веером разложены распечатки моих студенческих проектов, чертежи и эскизы.

На фоне работ великих архитекторов мои студенческие попытки спроектировать малоэтажный жилой комплекс казались детскими рисунками в песочнице.

Я проглотила очередной кусок, смахнула крошки с чертежа и, уставившись в монитор, начала вслух репетировать свою будущую речь для собеседования, активно жестикулируя надкусанным сэндвичем:

— … и у меня отлично развито пространственное мышление. Я быстро учусь, готова работать сверхурочно и вообще… — я тяжело вздохнула, понимая, насколько жалко и заученно это звучит. Откусила еще кусок и, прожевав, мстительно добавила пустому экрану: — А если вы меня не возьмете с такими оценками, то вы просто идиоты. Да.

— Ищешь еще одну работу, Смирнова?

Глубокий, бархатистый голос раздался прямо у меня над ухом.

Я подпрыгнула на высоком барном стуле так резко, что едва не свалилась с него. Сердце ухнуло куда-то в район желудка и забилось там сумасшедшей птицей.

Я резко обернулась.

Марк сидел в своей коляске буквально в полуметре от меня. В неизменной темной футболке, с легкой небритостью на резких скулах и абсолютно дьявольской усмешкой на губах.

Как он умудряется передвигаться по этому дому так бесшумно⁈

— Может, вам колокольчик на шею повесить⁈ У меня же так инфаркт случится!

Усмешка Марка стала шире, обнажив белые зубы. Он чуть склонил голову набок.

— Колокольчик? — протянул он с деланной задумчивостью. — Боюсь, это испортит мой брутальный имидж. Да и я не похож на альпийскую корову, Аня. А вот тебе бы не мешало повесить табличку «Осторожно, злая студентка». Я-то думал, ты тут к экзаменам готовишься, а ты, оказывается, мысленно унижаешь своих будущих работодателей.

Я вспыхнула.

— Никого я не унижаю. Мне нужно найти место для производственной практики до конца следующей недели. Иначе кафедра отправит меня проектировать заборы для гаражных кооперативов где-нибудь в Бирюлево. А мне нужно нормальное бюро. Чтобы в резюме строчка была.

Марк не ответил.

Вместо этого он плавно подался вперед и, не спрашивая разрешения, бесцеремонно вытянул из-под моих рук стопку распечаток.

— Эй! — я попыталась перехватить бумаги, но куда там. Его реакция была молниеносной. — Не смотрите! Это просто черновые наброски, там верстка съехала и…

— Сядь и помолчи, — коротко, без злобы, но абсолютно непререкаемо скомандовал он.

Я послушно захлопнула рот, чувствуя себя первоклашкой, которую вызвали к директору.

Марк Соболев, лауреат международных архитектурных премий, человек, чьи проекты стоят миллионы долларов, сидел и листал мое убогое студенческое портфолио. Тишина нарушалась лишь легким шелестом бумаги.

С каждым перевернутым листом мое сердце опускалось всё ниже. Я видела, как хмурятся его брови. Как его глаза цепко скользят по линиям фасадов, разрезам и планам этажей. Он читал мои чертежи так же легко, как обычные люди читают утреннюю газету.

— И ты с этим, — он выразительно потряс стопкой бумаг, — собираешься идти в «нормальное бюро»? И заявлять им, что они идиоты, если тебя не возьмут?

Я сглотнула. Обида кольнула где-то под ребрами.

— Я учусь только на втором курсе. Для второго курса это отличный проект жилого комплекса! Преподаватель поставил мне высший балл за зонирование!

— Твой преподаватель — теоретик, который последний раз проектировал что-то реальное при Брежневе, — припечатал Марк, бросая бумаги обратно на мрамор столешницы. — Твое зонирование, может, и тянет на пятерку в рамках методички. Но в реальности ты бы разорила своего заказчика.

Он придвинулся ближе к столу. Взял с моего пенала карандаш.

Вся леность и насмешка мгновенно слетели с него. Передо мной снова был тот самый гений из кабинета. Жесткий, собранный, абсолютно безжалостный в своей стихии.

— Смотри сюда, — он ткнул грифелем в план первого этажа. — Ты делаешь панорамное остекление на южном фасаде, но не закладываешь нормальную систему вентиляции и кондиционирования на техническом этаже. У тебя там места только под мышиные норы хватит. Летом твои жильцы сварятся в этом аквариуме заживо.

Я придвинулась ближе, вглядываясь в линии.

— Но я думала пустить короба вентиляции по коридорам…

— И занизить потолки до двух с половиной метров в комплексе комфорт-класса? — изогнул бровь Марк. — Тебя инвесторы сожрут. Дальше. Инсоляция. У тебя вот этот блок перекрывает свет детской площадке. По СНиПам не пройдешь, экспертиза завернет проект на первом же этапе.

Карандаш в его длинных пальцах летал по моим чертежам, оставляя резкие, уверенные пометки. Он методично разносил мою гордость в пух и прах. Он указывал на ошибки в расчетах инсоляции, на непродуманную логистику подземного паркинга, на лишний перерасход материалов из-за неоптимального шага колонн.

Я слушала с открытым ртом.

Мое уязвленное самолюбие пыталось сопротивляться, но мозг архитектора ликовал.

То, что он говорил, было гениально в своей простоте. Он не просто критиковал — он показывал, как теория, которую нам вбивают в университете, разбивается о суровую реальность настоящей стройки и бюджетов.

— И самое главное, Смирнова, — Марк отбросил карандаш и посмотрел мне прямо в глаза. — Верстка. Твое портфолио выглядит как меню в дешевой столовой. Архитектура — это визуальное искусство. Ты продаешь не только идею, ты продаешь себя. В крутых бюро на портфолио стажеров тратят ровно тридцать секунд. Если за эти тридцать секунд ты не зацепишь глаз главарха — твои бумаги отправятся в шредер, даже если ты новый Гауди.

Я тяжело выдохнула, опуская плечи. Вся моя уверенность испарилась окончательно.