И, конечно легендарное: "Вот так растить ребёнка, ночами не спишь. Себе во всём отказываешь. И всё для того, чтобы она своими руками свою и мою жизнь разрушила".

Бабушка пыталась объяснить Олесе, что плохие вещи иногда, просто, случаются. Но это было уже бесполезно.

Её насмерть отравили ядом внушенной вины. За всё. За аварию. За то, что родилась. За то что не оправдала ожиданий. За стыд, что испытывает её мать, глядя на неё. Даже я знала, что на улице тётя Вера запрещает Олесе приближаться к ней. Чтобы никто не подумал, что они вместе, заставляя дочь переходить на другую сторону улицы, а лучше, вообще, сворачивать на другую.

Когда так ведёт себя твоя мать, сложно не сломаться.

И логичное следствие. Человек, который утопает в чувстве вины, начинает наказывать себя. Ведь за раскаянием и наказанием следует прощение.

Сначала Олеся перестала лечиться. Если болезнь — это божественное наказание, то лечение — это гордыня и отказ от божественного откровения. Только, проблема заключалась в том, в её состоянии не лечиться, уже, означало убивать себя.

Хроническое воспаление. Анемия. Постоянный стресс. Отсутствие сна. А если добавить к этому постепенный отказ от еды и, как следствие, стремительную потерю веса, стоит ли удивляться, что в двадцать шесть Олеся умерла от банальной ангины? У её организма не было сил борьбы с самой обычной инфекцией.

А с похорон меня бабушка увела почти сразу, как мы туда пришли. Потому что тётя Вера и там начала задвигать про божественную кару. Мол, уже тебя один раз Вселенная наказала. Пойми. Прислушайся. Сделай выводы. Нет же. Ничего люди менять в себе не хотят. Ждут очередного наказания. Так вот, Олеся и дождалась.

Семья Юри, тоже, испытывала стыд за то, что произошло с бедняжкой. Не за то, что никто не попытался её защитить. А, именно за то, что сделали с ней двое мерзавцев, которых никто, даже, не пытался искать. Вычеркнуть дочь из своих жизней им было проще.

Я сделала несколько глотков воды из стакана, что стоял передо мной и продолжила свой рассказ:

— Иногда благопристойная картинка становится для людей важнее правды, справедливости и закона. А всё то, что её разрушает, люди стараются скрыть от зорких глаз общественности. Мои родители очень боялись досужих разговоров и сплетен. Поэтому сделали всё возможное и немного больше, чтобы спрятать информацию о произошедшем со мной. Я была в шоковом состоянии и не совсем понимала, что произошло и как мне следует действовать. А когда пришла в себя, что-то делать было поздно.

— Как это? — удивилась девушка с разноцветными прядками.

— Вот так. Поздно было подавать заявление. Все следы насилия, которые могли бы так или иначе указать на преступников исчезли. Что я могла рассказать полиции? На меня кто-то изнасиловал, но следов нет, я ничего не помню и не смогу указать на преступника, даже, если его мне привезут? Какой в этом смысл? Они никого не найдут, но я буду вынуждена вспоминать и рассказывать о том, что происходило до и после нападения. А те, кто должен меня защищать, начнут обвинять, стыдить и требовать, чтобы я доказала сам факт преступления. Но как это доказать, когда прошло столько времени? Когда с тобой происходит что-то очень плохое, тебе хочется об этом забыть, а не раз за разом рассказывать, вбивая это своими словами в память. И, уж, точно, тебе не хочется выслушивать агрессивные или пошлые комментарии. Знаете, девочки, что самое ироничное? Жертву сексуализированного насилия в любом случае осудят. Решила пойти в полицию и всё рассказать? Осудят за то, что оказалась не в том месте, не в то время и не в той одежде. Особенно усердствовать в обвинениях будет адвокат обвиняемого на суде. Вот кто с удовольствием станет убеждать окружающих, что ты была на всё согласна, более того, сама этого хотела, а сейчас решила посадить невинного человека. Ситуации, когда общество начинает сочувствовать не жертве, а насильнику не так уж редки. Не пошла в полицию и ничего не рассказывать? Осудят за то, что преступник из-за тебя остался на свободе и продолжил совершать преступления. Единственный способ этого осуждения избежать — скрывать произошедшее. Чтобы никто ничего не узнал. Если же семья жертвы всеми силами убеждает её в том, что это, в первую очередь, её позор, а уже потом преступление, иного выхода не остаётся. Что, кстати, на руку преступникам.

— Это ужасно, — произнесла темноволосая потерянно.

Я пожала плечами. Да, ужасно. Но чтобы бороться с проблемой надо её понимать.

Конечно, их первый порыв написать статью был похвален. Да, только, написали бы они нечто похожее на: "Изнасилования — это плохо. Не надо так делать".

Это я не о том, что насилие — нечто нормальное. Просто, само по себе, оно уже является уголовным преступлением. За него предусмотрено наказание. И это в законе прописано.

А обвинение жертвы, даже, аморальным не все считают. Это и есть настоящая проблема сегодняшнего дня. Бороться нужно, прежде всего с ней.

— А самое страшное в этой ситуации то, что жертва насилия оказывается в социальной изоляции. С ней перестают общаться. По разным причинам. Кто-то, потому что считает её грязной. Кто-то из самых добрых побуждений, боясь случайно в разговоре сказать что-то, что может её травмировать.

Социальная изоляция, кстати, иногда является настоящей целью преступника. Страх общественного обсуждения и, как следствие, социальной изоляции — лучший друг шантажиста. На что готова пойти жертва, чтобы никто не узнал о её позоре? И нужно ли убивать человека, чтобы избавиться от него, если можно, просто, разослать всем её знакомым одно короткое видео?

Тен Чон Су решил избавиться от меня, именно, таким образом. И у него получилось. Я исчезла. Для всех. Для своей семьи. Для друзей. Я была жива, но это не имело значения. Для своего окружения Кан Юри умерла.

Девушка с разноцветными волосами всхлипнула. Вторая же смотрела на меня взглядом трёхнедельного щенка. Она словно бы спрашивала: "Ну, почему мир такой большой, сложный и страшный, а я такая маленькая и слабая?"

Встаю, чтобы приготовить ромашковый чай. И в кухне целых пять минут царит тишина. Потом я возвращаюсь на своё место, чтобы продолжить рассказ:

— Я долго пыталась на обломках прежней жизни построить новую. Искала ответ на вопрос о том, у кого был мотив избавиться от меня таким образом. И пришла к выводу, что это был Тен Чон Су. Но подозрения жертвы — это лишь подозрения жертвы и ничего, по большому счету, не значат. Особенно, когда ты не можешь доказать, даже, сам факт преступления. Я понимала, кто стоит за нападением на меня. Однако, любой адвокат не оставил бы от обвинения камня на камне. Немаловажным фактором было ещё и то, что за спиной Тен Чон Су стояла его семья, а моя выбросила меня, как ненужную вещь. Но жизнь продолжалась. Я влюбилась. По иронии судьбы этим человеком был Тен Со Джун.

Девочки ахнули. Я кивнула, подумав, что мне, даже, врать особо не придётся. Сейчас их романтичные натуры сами нарисуют красивую сказку.

— Я очень испугалась, поняв, что мой любимый мужчина являлся наследником семьи Тен и родственником Тен Чон Су. Потом Со Джун попал в аварию. Информацию об этом легко найти в газетах. Он чудом выжил и долго находился в больнице. А я исчезла из его жизни. И родила сына, о котором он ничего не знал.

— Какой кошмар! — задушенной мышкой пискнула черноволосая.

А я кивнула и продолжила:

— Тен Со Джун ничего не знал о нас все эти годы. Но некоторое время назад мы снова встретились и мне пришлось рассказать ему обо всём. О том, что случилось. О своих подозрениях. О своём страхе за свою жизнь и жизнь моего ребёнка. Этот человек мог бы отмахнуться от сказанного мной. Или поверить своему родственнику, а не мне. Но он начал своё расследование. И не нашёл доказательств вины Тен Чон Су в том, что произошло со мной. Он узнал о его связи с другими преступлениями и поэтому пошёл в полицию. Чтобы защитить людей от чудовища в которого превратился его кузен. Подельники того человека, уже после того, как их арестовали, признались в нападении на меня.