— Вот, — сказала я, протягивая тарелку сначала Марфе, потом Бертрану. — Сырники.

Бертран взял один. Осторожно, будто пробуя незнакомый, потенциально опасный предмет. Отломил кусочек. Прожевал.

— Нежно, — сказал он. — Сытно. Просто, но удачно.

Он взял ещё один. И, прожевав, добавил:

— Полагаю, его светлость мог бы оценить.

Его светлость.

Слова упали в тёплый, пропитанный кофе и маслом кухонный воздух холодными, тяжёлыми каплями. Я замерла, не донеся сырник до рта.

Его светлость.

Пустой двор. Пустая дорога. Пустой стул во главе стола, на который я всё ещё боялась смотреть. И утро восьмого дня, когда он должен был вернуться — но не вернулся.

Кофеиновая эйфория схлынула мгновенно, будто её и не было. Осталась не пустота — трезвая, колкая, почти болезненная ясность.

Праздник кончился. Началась работа.

Я отложила сырник, вытерла руки о салфетку.

— Марфа, — сказала я уже совсем другим тоном — деловым, собранным, тем самым, которым разговаривала с Томасом. — Приготовь такую же порцию для господина Мартина. Кофе покрепче, без сладости, но со сливками и мёдом отдельно. И сырников положи побольше — он с утра работает, вряд ли завтракал.

Марфа замялась.

— А как же расход, герцогиня? — Она покосилась на кувшинчик со сливками, на опустевшую баночку мёда. — Сливки-то нынче дорогие, мёд и вовсе из припасов госпожи Браун остался. Мы, конечно, теперь по-новому хозяйствуем, но всё ж…

— Запиши отдельной строкой, — сказала я. — Расход на дегустацию и внедрение нового продукта. И посчитай, сколько мы тратили на закупку мыла в прошлом квартале, сколько сэкономим теперь благодаря моему эксперименту. Я поговорю с господином Мартином о перераспределении.

Она кивнула. С облегчением. И с уважением — тем самым, которое не выпрашивают лестью, а заслуживают делом.

Бертран допил свой кофе, поставил пустую кружку на стол.

— Я распоряжусь, чтобы к завтрашнему утру привезли свежих сливок, — сказал он буднично. — И мёда у пасечника в Штейнбахе. Если его светлость не вернётся к вечеру, лучше иметь запас.

Я посмотрела на него. Он выдержал мой взгляд спокойно, без тени подобострастия.

— Хорошо, господин Фосс. Спасибо.

Он коротко кивнул и бесшумно вышел.

Марфа уже хлопотала над новой порцией кофе — отмеряла зёрна, пододвигала ступку. На её лице застыло выражение сосредоточенной гордости человека, который осваивает новое, сложное, но ужасно интересное дело.

Я смотрела на неё, на огонь в очаге, на поднимающийся над туркой пар — и чувствовала, как внутри меня, поверх тревоги и усталости, прорастает что-то новое.

Не надежда. Нет. Надежда была слишком хрупкой, слишком зыбкой для этого каменного мира.

Уверенность.

Я не знала, вернётся ли герцог. Но я знала, что прямо сейчас, на этой кухне, в этом замке, я делаю то, что должна. Варю кофе. Жарю сырники. Учу Марфу. Планирую закупки.

Я делаю свою работу.

И, может быть, этого достаточно. На сегодня. На это утро. На этот глоток горького, тёплого, живого кофе.

— Марфа, — сказала я, берясь за поднос. — Я отнесу господину Мартину сама. А ты пока попрактикуйся с пенкой. У тебя отлично получается.

Она улыбнулась — уже не робко, а благодарно, по-человечески.

— Спасибо, ваша светлость.

— Не за что, — ответила я, и это была правда. — Это тебе спасибо.

Я вышла в коридор, и запах кофе, смешанный с ароматом сырников и мёда, ещё долго плыл за мной, оседая на каменных стенах, на вымытых перилах, на чистых, холодных ступенях, ведущих в кабинет управляющего.

Кофе для управляющего

Кабинет Томаса теперь размещался в бывших покоях старого герцога.

Я всё ещё не привыкла к этому превращению. Ещё неделю назад здесь, за тяжёлой, окованной железом дверью, сорок лет копилась пыль, тишина и забвение. А теперь высокие стрельчатые окна, освобождённые от вековой грязи, пропускали столько света, что даже в хмурое утро здесь было почти празднично. Солнечные квадраты ложились на широкие дубовые панели, заставляя их теплеть изнутри, вспыхивать янтарём на стыках. На стене, за спиной Томаса, висела огромная карта герцогства — та самая, что мы отчистили вместе с Йозефом, снимая паутину и плесень влажными тряпками. Теперь на ней можно было разглядеть каждую речушку, каждый горный перевал, каждую забытую деревню.

И Томаса.

Он сидел за столом, доставшимся ему от предшественника, — массивным, тёмным, с потёртым зелёным сукном, на котором теперь вместо пыли лежали ровные стопки отчётов, чертежи журавля и мои вчерашние расчёты по мыловарне. Он сидел так, будто всегда здесь сидел, — прямая спина, склонённая голова, рука с пером, замершая над бумагой. Но я видела то, чего не видели другие: его плечи под тёмным камзолом были напряжены чуть сильнее обычного, а между бровей залегла морщина, которую он не умел прятать.

На краю стола, отдельно от всего, лежал свёрнутый листок с сургучным оттиском.

Я поставила поднос перед ним, стараясь не задеть бумаги.

— Прервитесь на минуту, господин Мартин. Подкрепление.

Он поднял голову — медленно, будто выныривая из глубокой воды. Взгляд его, обычно острый и цепкий, сейчас казался притуплённым долгим бдением. Он посмотрел на кружку с чёрной жидкостью, от которой всё ещё поднимался лёгкий пар, на тарелку с сырниками, аккуратно уложенными стопкой, на кувшинчик со сливками и горшочек мёда рядом. В его глазах мелькнуло недоумение — и тут же сменилось усталой, почти виноватой благодарностью.

— Ещё один эксперимент, герцогиня? — спросил он. Голос его звучал хрипло — видимо, не сказал ещё сегодня ни слова.

— Самый удачный. — Я чуть подвинула к нему кружку. — Кофе. Попробуйте.

Он взял кружку обеими руками — как берут что-то тяжёлое, драгоценное, — и долго смотрел на тёмную поверхность, на тонкую маслянистую плёнку, подрагивающую от каждого движения. Потом сделал глоток.

Я следила за его лицом. Вот он поморщился — горечь ударила первой, неизбежная, как утро понедельника. Вот сделал ещё глоток, уже осознанно, пробуя на вкус, как дегустатор, как человек, привыкший раскладывать всё на составляющие. Вот поставил кружку на стол, потёр переносицу — жест, который я видела у него впервые и который вдруг сделал его не управляющим, не правой рукой герцога, а просто усталым мужчиной, не спавшим полночи.

— Действительно… прочищает, — сказал он медленно, будто прислушиваясь к себе. — В голове становится… тише, что ли. И яснее.

Он взял сырник — осторожно, двумя пальцами, словно боялся раздавить. Отломил кусочек, прожевал.

— Это тоже ваш эксперимент?

— Сырники. Блюдо из моих краёв.

— Необычно, — сказал он. — Просто, но… вкусно. Не приторно. И с кофе хорошо сочетается. Горечь и сладость…

Он не договорил, но я поняла. Баланс. Тот самый баланс, который он искал в отчётах, в цифрах, в расстановке людей и ресурсов. И который, кажется, находил сейчас в этой кружке и тарелке.

Я молчала, давая ему время. Мой взгляд упал на свёрнутый листок с сургучом. Герб Адельбергов — хищная птица, оттиснутая в красном воске — смотрел на меня с немым укором.

Томас перехватил мой взгляд. Тяжело вздохнул, отодвинул кружку.

— Отчёт с восточного патруля, — сказал он. Голос его снова стал ровным, служебным. — Никаких следов его светлости на дороге к перевалам. Ни вчера, ни сегодня ночью. Ни одного всадника, ни одной повозки.

Я ждала. Он молчал, и это молчание было красноречивее любых слов.

— И? — спросила я тихо.

— И участились случаи появления чужих разведчиков у границы со Штауфеном. — Он развернул листок, хотя, кажется, знал его наизусть. — Вот здесь, — он ткнул пальцем в карту у себя за спиной, — у восточного тракта, и здесь, у Старого рудника. Мелкие стычки. Никто не переходил границу открыто, просто… наблюдают. Следят. Считают.

Он не договорил. Я смотрела на карту.

Герцогство Штауфен лежало за перевалами, ближе к столице. На карте оно было выкрашено бледно-жёлтым, чужим, враждебным. Ближе к столице — и дальше от нас. Но разведчики не спрашивают расстояния. Им платят не за километры, а за информацию.