— Лоренц! — крикнул Бардо, но герцог уже вылетел за ворота.

Бардо остался стоять во дворе, глядя на пустую дорогу.

— Гонца к Льюису, — сказал он сержанту. — Быстро. Скажи, что герцогиню украли и герцог уехал за ней один. И что если мы не догоним его, то потеряем обоих.

Сержант кивнул и побежал к конюшне.

А герцог уже скрылся в лесу.

Глава 53 В плену

Первый день в плену я провела с мешком на голове. Меня везли на лошади, привязанную, с вывернутыми руками, и каждый шаг животного отдавался болью в спине. Я не знала, куда мы едем — только чувствовала, как меняется воздух: от свежего, горного к сырому, лесному. Гризельда уводила меня в чащу, туда, где погоня теряла след.

Когда мешок сняли, я увидела лагерь. Небольшой, хорошо скрытый среди вековых елей. Шалаши, костёр, несколько наёмников. И Гризельда, стоящая у огня, с лицом, которое я помнила по замку — жёстким, некрасивым, полным ненависти.

— Здравствуй, герцогиня — сказала она, глядя на меня.

Я молчала.

— Что, слов нет? — Она усмехнулась. — А в замке ты была такая говорливая. Такая хозяйственная. Мыловарню, оранжерею, журавль… Всё для людей, всё для замка. — Она подошла ближе, и я почувствовала запах дыма и дорожной пыли. — А знаешь, что я получила от твоего мужа? Пинок. И ссылку. После того, как тридцать лет работала на его отца. После того, как держала замок, когда он был мальчишкой.

— Ты воровала, — сказала я тихо.

— Я брала то, что мне причиталось, — прошипела она. — А ты… ты пришла и всё отобрала. За восемь дней.

Она развернулась и отошла к костру.

— Не волнуйся, я тебя не убью. Пока. Ты — мой пропуск. Мой щит. Пока ты жива, твой герцог будет гнаться за нами, терять людей, силы. А когда он выбьется из сил… — Она обернулась и улыбнулась, и от этой улыбки у меня похолодело внутри. — Тогда я заберу то, что моё по праву.

Она ушла, оставив меня связанной у дерева.

Дни тянулись медленно. Я потеряла счёт времени — может, прошла неделя, может, две. Солнце вставало и садилось, костёр зажигали и тушили, наёмники сменяли друг друга, а я всё сидела у дерева, привязанная, грязная, голодная.

Гризельда не убивала меня, но и не жалела. Меня кормили объедками — чёрствой коркой, остатками похлёбки, иногда куском вяленого мяса, если наёмникам было не лень. Поили грязной водой из ручья, и я пила, потому что иначе умирала от жажды.

Спать мне не давали. Каждую ночь, когда я начинала клевать носом, кто-нибудь из наёмников толкал меня прикладом или окликал грубым голосом.

— Не спи, герцогиня, — говорили они, смеясь. — Ты нам нужна живой, но не обязательно отдохнувшей.

Я закрывала глаза, и снова меня будили. Круг за кругом. Я научилась спать урывками, по минуте, когда никто не смотрел. Но сил это не прибавляло.

Среди наёмников был один — молодой, с испуганными глазами. Его звали Карл. Он не смеялся надо мной, не толкал, когда я засыпала. Однажды, когда другие отвлеклись, он сунул мне кусок хлеба — больше, чем обычно.

— Держись, герцогиня, — сказал он шёпотом. — Может, и выберешься.

— Карл, — сказала я. — У тебя есть семья?

— Мать в деревне, — ответил он. — Я не хотел в наёмники. Но деньги нужны были.

— Помоги мне, — сказала я. — И я дам тебе столько, что ты сможешь не возвращаться к этому ремеслу.

Он смотрел на меня долго, потом кивнул.

— Я попробую.

На восьмой день, кажется, мы попытались бежать.

Карл отвязал меня, когда лагерь спал. Я едва стояла на ногах, но он поддерживал меня, тащил в темноту леса. Мы ушли довольно далеко, но Гризельда послала погоню. Нас нашли у ручья.

Карла схватили первым. Я слышала его крики, когда его волокли обратно в лагерь. Потом схватили меня.

Гризельда ждала у костра. Она смотрела на Карла, и в её глазах не было ничего, кроме холода.

— Ты хотел помочь герцогине? — спросила она. — Получи свою награду.

Она кивнула наёмникам, и они увели Карла в темноту. Я слышала его крики долго. Потом они стихли.

— Он был хорошим мальчиком, — сказала Гризельда, подходя ко мне. — Но глупым. Как и ты, если думала, что сможешь бежать.

Она ударила меня по лицу, и я упала.

— В следующий раз, — сказала она, — я убью тебя. Не сразу. Медленно. Чтобы твой герцог, когда придёт, увидел, что от тебя осталось.

Меня снова привязали к дереву. Карла я больше не видела.

На одиннадцатый день я перестала чувствовать руки.

Тело не слушалось, в голове шумело, и иногда я проваливалась в темноту, не понимая, сплю я или теряю сознание. Гризельда приходила каждый день, говорила, издевалась, но я уже почти не слышала её.

Я думала о замке. О Марфе, которая каждое утро варит кофе. О Зельде, которая с гордостью показывает новые бруски мыла. Об Арно, который возится в оранжерее, и о кофе, который, возможно, никогда не вырастет.

О нём.

— Лоренц, — шептала я в темноте. — Где ты?

Я знала, что он идёт. Знала, что не остановится. Но силы таяли, и надежда умирала вместе с ними.

На четырнадцатый день Гризельда пришла злая.

— Твой герцог близко, — сказала она. — Мои люди видели его. Он идёт один. Лошадей загнал, людей потерял, а всё лезет вперёд. Думаешь, он тебя спасёт?

— Он придёт, — прошептала я.

— Придёт, — согласилась она. — И умрёт. А ты будешь смотреть.

Она ушла, а я осталась сидеть у дерева, глядя на звёзды, которые медленно зажигались над лесом.

Я дождусь, — думала я. — Я должна дождаться.

И это было всё, что у меня оставалось.

Глава 54 Погоня

Он не помнил, как вылетел из ворот.

В ушах ещё стоял крик Бардо, пытавшегося остановить его: «Ваша светлость, опомнитесь! Вы не можете один!». Но он уже не слышал. Всё, что имело значение, было там — впереди, за лесом, за горами. Там, где её везли, связанную, голодную, напуганную. Где Гризельда, возможно, уже…

Он не позволял себе думать об этом.

Первая лошадь пала к вечеру. Он сменил её на постоялом дворе, не глядя в глаза хозяину, не отвечая на вопросы. Вторая продержалась до утра. Третью он загнал к полудню.

Он почти не спал. Спал, когда лошади падали, и тогда жевал чёрствый хлеб, запивая водой из ручьёв. Спал, привалившись к седлу, и вскакивал от каждого шороха. Спал, и ему снилась она — её лицо, её глаза, её голос, который звал его.

— Лоренц, — говорила она во сне, и он просыпался с криком.

На третьи сутки он понял, что теряет рассудок.

Лес стал одинаковым — ели, сосны, осины, все чужие, все враждебные. След, который он нашёл утром, исчез к полудню. Он кружил по лесу, возвращался к ручьям, прочёсывал овраги. Ничего. Словно земля разверзлась и поглотила её.

Он остановился посреди леса и закричал. Долго, дико, пока не сорвал голос. Птицы взлетели с ветвей, и где-то далеко отозвалось эхо. А она не ответила.

— Эмили, — прошептал он, и впервые за эти дни в голосе его не было стали. Только боль. — Где ты?

Он опустился на колени, прижался лбом к холодной земле. Раны открылись — он чувствовал, как кровь сочится сквозь повязки, но боли не было. Была только пустота.

— Я найду, — сказал он себе. — Я должен найти.

Он поднялся и пошёл дальше. Пешком. Лошадь пала ещё утром, и теперь у него не было ничего, кроме меча и надежды.

Он потерял счёт дням. Шёл, когда мог, падал, когда ноги не держали, поднимался и снова шёл. Ел ягоды, которые находил в лесу. Пил из ручьёв. И всё время думал о ней.

На шестой день (или седьмой? он уже не помнил) он нашёл лагерь.

Пустой. Только тлеющие угли, обрывки тряпок, пустые миски. И запах — её запах, который он помнил по ночам, когда она спала рядом.

Он стоял посреди лагеря, и руки его дрожали.

— Эмили, — прошептал он. — Я здесь. Я рядом.