— Ты не можешь уйти, — сказал он. — Не сейчас. Не тогда, когда я наконец понял, что значит жить. Не тогда, когда я нашёл тебя.

Слёзы текли по его лицу — он не вытирал их, не стыдился.

— Я никогда не умел говорить, — продолжал он, сжимая её руку. — Я не умел быть нежным, не умел говорить красивые слова. Я только умел защищать, воевать, командовать. Но ты… ты научила меня другому. Ты показала мне, что дом — это не стены, а люди. Что любовь — это не слабость, а сила. Что я могу быть не только герцогом, но и просто человеком.

Он замолчал, прижимаясь губами к её пальцам.

— Ты — моя жизнь, — прошептал он. — Ты — мой дом. Без тебя я не смогу. Пожалуйста… останься.

В комнате было тихо. Только ветер за окнами да свет от догорающего камина.

Она не открыла глаза. Её рука в его руке оставалась неподвижной. И дыхание её, такое слабое, такое хрупкое, вдруг стало тише. Ещё тише. И вовсе затихло.

Герцог замер.

— Эмили? — прошептал он.

Она не ответила.

Он прижал ухо к её губам — ни звука. Схватил её за запястье, ища пульс — тишина. Смотрел на её грудь, надеясь увидеть движение — ничего.

— Нет, — выдохнул он. — Нет, не смей. Не смей уходить!

Он прижал её к себе, чувствуя, как её тело становится тяжёлым, как уходит последнее тепло. Слёзы текли по его лицу, он целовал её волосы, лоб, губы, умолял, требовал, звал.

— Вернись! Вернись, пожалуйста! Я не смогу без тебя! Не смогу!

Он кричал, сам не слыша своего голоса. Кричал, пока не сорвался на хрип. Пока дверь не распахнулась и в комнату не вбежали Льюис и Матиас.

— Лоренц! — Льюис схватил его за плечи, пытаясь оторвать от безжизненного тела. — Лоренц, пусти!

— Она не дышит! — закричал герцог, отталкивая его. — Она не дышит!

— Нет, — прошептал он, глядя на её спокойное, бледное лицо. — Нет, не может быть.

Он опустился на колени у постели, прижался лбом к её руке.

— Ты обещала, — сказал он, и голос его был пустым, мёртвым. — Ты обещала, что не уйдёшь.

Она не ответила.

Последний свет от камина погас. Комната погрузилась в темноту, и только ветер выл за окнами.

Глава 58. Кладбище

ПЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ.

Солнце стояло низко, золотя верхушки старых лип, что росли вдоль ограды. Осень раскрасила листву в багрянец и золото, и ветер, лёгкий, прохладный, срывал их с ветвей, устилая дорожки шуршащим ковром.

Герцог шёл медленно, опираясь на трость — не потому, что нуждался в ней, а потому, что так было заведено. Каждый год, в этот день, он приходил сюда и каждый раз чувствовал, как тяжелеют ноги, когда он подходит к ограде.

Льюис шагал рядом, молчаливый, непривычно серьёзный. Он не надел обычную свою насмешливую улыбку, не шутил, не подтрунивал над другом. В этот день он всегда был таким.

— Всё ещё приходишь? — спросил Льюис, когда они остановились.

Герцог смотрел на могилу. Простой камень, без лишних украшений, только имя и даты. Он знал их наизусть, но каждый раз перечитывал заново.

— Каждый год, — ответил он.

Он опустился на одно колено — медленно, осторожно, как делал всегда, — и положил цветы на серый камень. Полевые цветы, простые, живые, которые она любила.

Льюис молчал. Ветер шевелил его светлые волосы, и он смотрел куда-то в сторону, давая другу время.

Герцог поднялся, отряхнул колени. Он выглядел старше своих лет — в висках пробилась седина, лицо было спокойным, но в глазах жила та тихая грусть, которая не проходит.

— Пойдём домой, — сказал Льюис.

Герцог кивнул, и они повернули к выходу.

У ворот их ждали лошади — гнедой жеребец герцога и белая кобыла Льюиса. Они сели в сёдла и двинулись вниз по дороге, к замку.

Волькенфельс открылся им с холма — серые башни, устремлённые в небо, стены, которые помнили и осаду, и победу, и те дни, когда здесь всё начиналось. Солнце золотило шпили, и ветер нёс от стен запах дыма и свежего хлеба.

— Смотри, — сказал Льюис, указывая на восточную башню. — Стекло починили. Йозеф обещал ещё в прошлом году, но всё руки не доходили.

— Арно говорил, что без света ростки не выживут, — ответил герцог. — Пришлось поторопить.

Льюис усмехнулся — впервые за сегодня.

— Ты всегда умел убеждать.

Они въехали в ворота, и двор встретил их привычным шумом. Кто-то рубил дрова, кто-то таскал воду, из кузницы доносился звон металла. Всё было, как всегда. И всё было иначе.

Герцог спешился, передал поводья конюху и замер, глядя на крыльцо.

Льюис встал рядом.

— Идёшь? — спросил он.

— Иду, — ответил герцог.

Они поднялись по ступеням и скрылись в сумраке замка.

Дверь закрылась за ними, и двор снова зажил своей обычной жизнью. Только ветер всё так же шелестел листвой, принося запах осени и чего-то ещё — тёплого, домашнего, почти забытого.

В окнах зажглись огни. А на кухне, в свете масляных ламп, кто-то раскатывал тесто, напевая тихую, давнюю мелодию.

Но этого никто не видел.

Только ветер знал.

Глава 59 Дом

Лоренц и Льюис вошли в замок, и сразу, не сговариваясь, свернули к кухне. Оттуда, из-за тяжёлой дубовой двери, доносился звонкий детский смех — тот самый смех, который заставлял стены Волькенфельса забыть о войне, осаде и крови.

Льюис усмехнулся, толкнул дверь.

— Ну, кто тут безобразничает?

Кухня встретила их теплом, запахом свежего теста и мукой, которая, кажется, была везде — на столе, на полу, на лицах. За длинным деревянным столом, уставившись на огромную кадку с тестом, стояли двое.

Девочка, лет пяти, светловолосая, с серьёзными серыми глазами, которые она унаследовала от матери, аккуратно защипывала края пельменя. Рядом с ней, весь в муке с головы до пят, возился мальчик — тёмный, как отец, с такими же упрямыми бровями и непослушной чёлкой. Он смотрел на своё творение, явно недовольный результатом.

— Не так, — сказала девочка тоном, не терпящим возражений. — Надо вот так, видишь? Пальчиками, аккуратно.

— А я хочу так, — буркнул мальчик, лепя кривой, расползающийся пельмень.

— Тогда он развалится.

— А я хочу, чтобы развалился!

Он показал язык сестре и тут же, краем глаза заметив вошедших, замер. Девочка тоже обернулась. На секунду на кухне стало тихо. А потом дети закричали в два голоса:

— Папа!

Герцог не успел сделать и шага — они уже летели к нему, оба сразу, перебивая друг друга, толкаясь, смеясь.

— Мы тут пельмени делали!

— А у меня получился самый большой!

— А я маме помогала!

— А я муку рассыпал!

Герцог опустился на колено — и оба тут же повисли на нём, обхватив за шею. Он поднялся, держа их на руках, и на его лице, обычно таком суровом, появилось выражение, которое Льюис называл «оттепелью».

— Осторожно, ваша светлость, — сказал Льюис, притворно вздыхая. — Старый уже, спину сорвёте.

— Сам ты старый, — буркнул герцог, но детей не выпустил. — Как вы тут без нас?

— Хорошо! — закричал мальчик. — Мама разрешила нам самим лепить!

— А у меня получилось лучше, чем у Карла! — добавила девочка с гордостью.

— Неправда!

— Правда!

— Дети, — раздался голос от стола, и спор тут же стих.

Эмили стояла, вытирая руки о фартук. Она была вся в муке — мука белела на щеке, на носу, в волосах. Но улыбалась так, что в кухне стало светлее.

Герцог поставил детей на пол и шагнул к ней.

Она подошла первая, обняла его, прижалась щекой к груди.

— Как съездили? — спросила она тихо.

Он обнял её в ответ, чувствуя знакомый запах муки, теста и чего-то ещё — того, что всегда было только у неё.

— Убедился, что прошлое осталось в прошлом, — сказал он.

Она подняла голову, заглянула ему в глаза. В её взгляде не было вопроса — только тепло.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда идите мыть руки. Пельмени скоро будут готовы.

Она поцеловала его — быстро, но так, что Льюис отвернулся, притворно кашлянув.