Я вскрикнула, схватившись за голову. Боль была не физической, а ментальной — будто мой разум трещал по швам, не вмещая два набора памяти, две жизни, два «я».

— Сударыня! Успокойтесь! — Сюзи испуганно пыталась взять меня за руку.

— Отстань! — звук был диким, незнакомым. Я отстранилась, дыша как загнанный зверь. Мой мозг, тот самый, который строил финансовые модели и разбирал риски проектов, лихорадочно работал.

Гипотеза 1: Психоз, амнезия, повреждение мозга. Но воспоминания обо мне были кристально четкими. Я помнила номер своей кредитки, адрес, лицо начальника. Это не стиралось.

Гипотеза 2: Похищение, эксперимент, высокотехнологичная иллюзия или пластическая хирургия. Но эта комната, эта девушка, эти воспоминания-осколки… все было до жути материально, тактильно. И слишком бедно для дорогой постановки.

Гипотеза 3: Невозможное.

Дверь резко распахнулась. На пороге стояла женщина. Средних лет, с жестким, некрасивым лицом и холодными глазами. Она была одета дорого, но безвкусно. В памяти-осколках всплыло имя, окрашенное страхом и неприязнью: Крессальда.

— Наконец-то. Я думала, ты намеренно томишь нас, притворяясь больной, — её голос был ровным, как лезвие ножа. — Вставай. Скоро за тобой приедет управляющий герцога. Не вздумай позорить меня и так уже опозоренную фамилию Ланген своим жалким видом.

Она бросила на меня оценивающий, презрительный взгляд.

— Контракт подписан, деньги получены. Ты теперь забота его светлости герцога Лоренца фон Адельберга. Пожелаем ему терпения.

Герцог. Контракт. Деньги. Каждый удар этих слов был по последним остаткам надежды.

Это не было похищением. Это была продажа.

И я была товаром.

Крессальда вышла, хлопнув дверью. В комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая только моим прерывистым дыханием и тихими всхлипами Сюзи.

Именно тогда, в этой тишине, последний осколок сопротивления выпал из мозаики. Гипотеза номер три оказалась верной. Чудовищной, нелепой, но единственно логичной.

Я была не в своем теле. Не в своем времени. Не в своем мире.

Я была Эмили Ланген. И моя жизнь только что закончилась, уступив место чужой.

Меня охватила не паника, а леденящая, пустая ясность. Я посмотрела на свои чужие руки, сжала их в кулаки. Ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Боль была реальной. Эта реальность была реальной.

Сюзи с опаской смотрела на меня, ожидая истерики, обморока, чего угодно.

Я медленно разжала кулаки. Подняла голову. В зеркале, лежащем на одеяле, чужая девушка с бледным лицом смотрела на меня. Но в её глазах, в этих широко распахнутых серо-зеленых глазах, уже не было одного ужаса. Появилось что-то еще. Расчет. Холодный, безжалостный, выживающий расчет.

Мой разум, разум Елены, наконец, принял вводные. Шок начал отступать, уступая место единственному, что у меня осталось: способности анализировать и действовать, одним словом — выживать.

— Сюзи, — сказала я. Мой голос всё ещё был чужим, но в нём появилась нить твёрдости. — Перестань плакать. Помоги мне встать. И расскажи всё, что знаешь. Про герцога. Про дорогу. Про всё.

Глава 2 Бумажный муж

Ночь.

Она наступила сразу, как только Сюзи, выплакавшись, наконец уснула, свернувшись калачиком на полу у моей кровати. Для неё кризис миновал: барышня жива, встала, даже поела. Для меня он только начинался.

Тьма за окном была абсолютной, без единого огонька. Такая тьма, какая бывает только в мире без электричества. Я лежала на жесткой кровати, уставившись в потолок, который терялся в черноте, и слушала, как бьется чужое сердце у меня в груди. Быстро-быстро, как у пойманной птицы.

Страх, который я так старательно отгоняла днем, теперь заполнил комнату до краев. Он был тихим, удушающим.Я никогда не вернусь домой. Никогда. Мысль была настолько простой и чудовищной, что от нее перехватило дыхание. Я вцепилась в края матраса, чувствуя, как по щекам текут горячие, беззвучные слезы. Это были слезы не Эмили Ланген, а Елены Соболевой — по потерянной жизни, карьере, будущему, по запаху кофе и звуку клавиатуры.

Истерика длилась недолго. Тело, истощенное болезнью и потрясением, быстро выдохлось. Осталась пустая, леденящая ясность. Как после похорон.Всё. Точка. Дальше — только вперёд.

Именно тогда я и услышала тихий всхлип. Сюзи. Она не спала.

— Сударыня? Вам плохо? — ее голосок дрожал в темноте.

— Нет, Сюзи. Всё в порядке. Просто… темно.

Наступила пауза. Потом скрип соломы, и ее голос послышался ближе, с края кровати.

— Вы… вы очень изменились. После лихорадки.

В ее тоне был не страх, а жалость и какое-то наивное восхищение. Для нее я была чудом: встала с одра смерти и даже не плачу.

— Лихорадка многое меняет, — честно сказала я. — Сюзи, расскажи мне то, что не успела днём. О нём. О герцоге.

И она рассказала. Обрывками, путаясь, с огромными глазами в темноте. Не столько факты, сколько слухи, страхи, обрывки разговоров, подслушанных у ключницы. «Герцог Лоренц… он страшный. Говорят, на войне он одного предателя собственноручно… но солдаты его обожают… он редко в замке, всегда на границе… замок у него мрачный, холодный, экономка всех замучила… а управляющий, он строгий, но справедливый…»

Это была мозаика из предрассудков, страхов и крупиц правды. Но даже этого хватило, чтобы картина стала чуть четче. Не муж, а функция. Не дом, а крепость. Не семья, а иерархия.

Утро пришло не резко, а прокралось серой, бессонной полосой в окно. Я не чувствовала себя отдохнувшей. Я чувствовала себя приговорённой, которая выучила наизусть обвинительное заключение и теперь готова выслушать приговор.

Сюзи, красноглазая, но уже суетливая, принесла завтрак. Овсяная каша безвкусная, трава вместо чая. Я ела механически, ощущая, как слабость в теле медленно отступает, уступая место новому чувству — целенаправленной, холодной ярости. Не на этот мир, а на свою беспомощность в нем.

— Сударыня, сегодня… сегодня приедет управляющий его светлости. За вами.

Слова Сюзи вернули меня в реальность. Приговор будет оглашен сегодня. В виде брачного контракта.

— Хорошо, — сказала я, отодвигая пустую миску. Голос звучал ровно. — Спасибо, Сюзи. Помоги мне одеться.

Платье, которое она принесла, было простым, из грубоватой шерсти, но чистым и поношенным до мягкости. Я изучала каждую деталь: крой, застёжки, ткань. Ценные данные о местном производстве.

Потом пришла она.

Крессальда вошла без стука, как хозяйка. Её платье было темнее моего, плотнее. Её глаза, цвета потускневшего олова, скользнули по мне с головы до ног — быстрая, унизительная инвентаризация.

— О. На ногах. Чудо, — её голос был ровным, безразличным. — Ты выглядишь приемлемо. Для того, что ты есть. Запомни, сегодня ты должна вести себя как тихая, благодарная мышь. Никаких истерик. Никаких глупых вопросов. Ты — товар, который я продала. И товар должен быть надлежащего качества: целый, молчаливый и послушный. Поняла?

Я не ответила. Просто смотрела на неё. Не со страхом Эмили, а с холодным, аналитическим взглядом постороннего наблюдателя. Я изучала её мимику, жесты, слышала фальшь в этой демонстративной грубости. Она боялась. Боялась, что я сорвусь, наделаю скандала, и сделка расстроится. Её власть заканчивалась сегодня, и это её бесило.

Моё молчание, видимо, её разозлило больше, чем возможные слёзы.

— Ты хоть понимаешь, какую милость я тебе оказала? Герцог! Да ты должна на коленях ползать и благодарить! Благодаря мне твоё жалкое имя теперь будет вписано в одну из древнейших родословных королевства!

«Благодаря тебе меня продали, как корову на рынке», — промелькнуло у меня в голове. Но я промолчала. Спорить с ней было нерационально.

Внизу послышался стук в главную дверь, затем приглушённые голоса. Сюзи, бледная как полотно, прошептала:

— Он здесь. Управляющий его светлости.

Мое сердце, чужое сердце, ёкнуло. Момент истины.