И перегаром. Жутким, тяжёлым перегаром, который, кажется, пропитал его насквозь.

Рядом с ним был тот самый светловолосый незнакомец. Он уже спешился и теперь помогал герцогу слезть с лошади. Герцог попытался сделать это сам — дёрнулся, опёрся на луку седла, но ноги подкосились, и он рухнул бы на землю, если бы незнакомец не подхватил его под мышки.

— Осторожнее, Лоренц, — сказал тот негромко. — Ты еле стоишь.

Герцог что-то прорычал в ответ, неразборчиво, и мотнул головой. И тут его взгляд упал на меня.

Я стояла в трёх шагах, босая, в сбившемся платье, с растрёпанными волосами и шалью на плечах. Должно быть, зрелище было то ещё.

Он смотрел на меня долго — секунду, две, три. В его глазах, мутных, с красными прожилками, мелькнуло что-то. Не узнавание — скорее удивление, смешанное с раздражением.

— Что ты здесь делаешь? — рявкнул он, и голос его прозвучал хрипло, срываясь. — Почему не сидишь в своей башне, как я приказал?

Вокруг всё замерло. Люди, бежавшие к лошадям, остановились. Те, кто нёс воду, застыли с вёдрами в руках. Даже лошади, казалось, притихли.

Я смотрела ему в глаза и чувствовала, как внутри меня поднимается волна — не страха, нет. Что-то другое. Злость? Обида? Усталость?

Я сделала шаг вперёд.

— Вы приказали не мешать, ваша светлость, — сказала я, и мой голос прозвучал ровно, будто я докладывала на совете. — Я не мешала. Я работала. А сейчас вам бы стоило отдохнуть.

Он замер. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, недоумение. Он открыл рот, чтобы ответить, но тут его пошатнуло, и он едва не упал снова.

Светловолосый — видимо, Льюис, как я потом узнала — крепче подхватил его под локоть.

— Лоренц, хватит, — сказал он устало. — Ты еле стоишь. Давай сначала в замок, потом будешь разбираться.

Герцог попытался отмахнуться, но сил не было. Он только покачал головой и позволил увести себя к крыльцу.

На мгновение наши взгляды встретились снова. В его глазах не было благодарности. Но не было и прежнего ледяного презрения. Только усталость, боль и — да, растерянность. Растерянность человека, который привык всё контролировать и вдруг потерял этот контроль.

— Я распоряжусь насчёт ванны и горячей воды, — сказала я ему вслед. — И позовите лекаря — крикнула я ближайшей служанке.

Льюис обернулся, кивнул мне коротко и увёл герцога в замок.

Я осталась стоять посреди двора. Люди снова засуетились, лошадей уводили в конюшни, кто-то кричал, кто-то плакал. А я стояла и смотрела на дверь, за которой скрылся человек, перевернувший мою жизнь — и сейчас, кажется, сам нуждающийся в помощи.

— Ваша светлость, — раздался рядом голос Бертрана. Он стоял, прямой как всегда, но в глазах его была тревога. — Я уже приказал подготовить покои его светлости.

— Да, спасибо, Бертран — сказала я, собираясь с мыслями. — И лекаря. Немедленно.

— Слушаюсь.

Он ушёл, а я ещё долго стояла во дворе, глядя на пустые ворота, за которыми медленно поднималось солнце.

Дорога больше не была пуста.

Но радости это не приносило.

Глава 30 Лекарь и раненый

Я стояла во дворе, глядя на дверь, за которой скрылись герцог и его спутник, и только сейчас заметила, что руки у меня дрожат. Не от страха — от адреналина, который всё ещё бурлил в крови.

— Ваша светлость.

Бертран возник рядом бесшумно, как всегда.

— Лекарь уже идёт. Я распорядился насчёт горячей воды и чистых тряпок в покоях его светлости.

— Хорошо. — Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. — Я поднимусь к нему.

— Ваша светлость, может, не стоит? — Бертран помедлил. — Там его друг, лекарь… может быть, герцог не захочет…

— Я знаю, что он не захочет. — Я посмотрела на дворецкого. — Но я должна знать, насколько всё плохо. И что нам делать дальше.

Бертран кивнул и отступил. Я подобрала подол платья и почти побежала к главной лестнице.

В коридоре, ведущем к покоям герцога, уже толпились слуги. Кто-то нёс воду, кто-то — охапки чистого белья, кто-то просто стоял с растерянными лицами. При моём появлении они расступились, и я вошла в приоткрытую дверь.

Покои герцога я видела впервые после той генеральной уборки, когда заходила с Илзой. Тогда они поразили меня своей суровой красотой: тёмные дубовые панели, тяжёлые гобелены, огромный камин. Сейчас я почти не замечала обстановки — всё внимание было приковано к кровати под балдахином, на которой лежал герцог.

Он был без сознания. Льюис и Бертран уже стащили с него окровавленный камзол и теперь пытались разрезать рубаху, чтобы добраться до раны на плече. Рядом суетился старик в тёмном балахоне — видимо, лекарь Матиас, которого я мельком видела в замке, но никогда не говорила с ним.

— Осторожнее, — приговаривал лекарь, разворачивая свои инструменты на столике. — Дайте я посмотрю сначала.

Я подошла ближе. Герцог был бледен — не той аристократической бледностью, а землистой, мертвенной. Губы пересохли, потрескались, на лбу выступила испарина. Даже в забытьи он хмурился, и глубокие морщины пролегли между бровей.

— Ваша светлость, — Матиас обернулся ко мне, коротко кивнул и снова уставился на рану. — Не стойте в свете, заслоняете.

Я отступила к окну, но уходить не собиралась.

Лекарь работал быстро и умело, несмотря на дрожащие старческие руки. Он промыл рану каким-то резко пахнущим раствором — герцог дёрнулся, простонал, но не очнулся. Потом долго щупал рёбра, прикладывая ухо к груди, слушал дыхание.

— Глубокая рана, но чистая, — бормотал он себе под нос. — Кость не задета. Рёбра — три сломано, одно треснуло. Дышит тяжело, но лёгкие целы. — Он пощупал пульс, заглянул в зрачки. — Истощён до крайности. И… — он поднёс нос к губам герцога, принюхался. — Пил? Сильно пил?

— Пил, — глухо ответил Льюис. Он стоял у изголовья, бледный, с тёмными кругами под глазами. — Неделю почти ничего не ел, только пил. Воду, когда находили, и вино. Много вина.

— Варварский способ, — проворчал Матиас, но в голосе его не было осуждения. — Хотя… для раны, может, и к лучшему. Вино не давало загноиться. Но организм отравлен. Надо ставить клизмы, поить отварами, выводить яд.

— Делайте всё, что нужно, — сказала я.

Матиас покосился на меня, но спорить не стал. Принялся отдавать распоряжения Бертрану, который тут же исчез за дверью.

Я подошла к Льюису.

— Рассказывайте.

Он посмотрел на меня устало, но в глазах его мелькнуло что-то вроде уважения — или, может, просто облегчение, что есть с кем говорить.

— Я не думаю, что вам будет интересно — он посмотрел на меня озадаченно, но я не отводила взгляд — Мы были на задании короля и когда возвращались домой, то попали в засаду на перевале. Кто-то выдал наш маршрут. Дорога была узкая, сверху камни полетели, потом лучники. Мы отбивались, но нас отрезали от основного отряда. — Он провёл рукой по лицу, стирая пыль. — Лоренц дрался как одержимый. Он прикрывал нас, пока мы прорывались, и получил эту рану. Если бы не он, мы бы все там остались.

— А потом?

— Потом мы, с оставшимся отрядом, неделю блуждали по горам. Проводник погиб в первый же день, карты не было, тропы завалены. Лоренц потерял много крови, у него начался жар. Я думал, не доживём. — Льюис сжал челюсти. — Он пил, чтобы заглушить боль. Это было единственное, что у нас было. Вино из фляг убитых солдат. Он пил и не давал ране загноиться — сам прижигал её вином, когда мог. Я понимал, что это медленное самоубийство, но другого выхода не было.

— А потом?

— Потом мы встретили старого пастуха. Он знал тропы. Вывел нас к перевалу за два дня. Я дал ему всё, что у нас было — лошадь, оружие, деньги. Он спас нам жизнь.

Я слушала, и внутри всё сжималось. Герцог, который казался мне ледяным идолом, равнодушным ко всему, кроме своего долга, — этот человек прикрывал друзей, пока они прорывались. Этот человек пил вино, чтобы не умереть от заражения, и тащил себя через горы, истекая кровью.