— Можно воды?

Лора мигом плеснула в плошку из ведра. Я окунула край мыла, взбила пену пальцами. Пена получилась не такой густой, как у чистого лавандового, но мелкой, кремообразной, с теми же тёмными вкраплениями. Я потёрла пену между ладонями — крупинки приятно массировали кожу.

— Отшелушивает хорошо, — сказала я, смывая остатки. — И пенится достаточно. Отличная работа.

Зельда просияла так, что, кажется, даже щёки стали ещё краснее. Лора захлопала в ладоши. Петер довольно улыбнулся.

— Мы уже сами пробовали, — призналась Зельда, чуть смущаясь. — Ночью, когда застыло. Я первой помылась — кожа гладкая-прегладкая, будто заново родилась. Лора потом тоже. И Петер…

— Я только руки, — поспешно вставил Петер, краснея до корней волос. — Честное слово, только руки!

Я рассмеялась — впервые, кажется, за эти два дня.

— Верю. И заслужили. — Я оглядела их всех: Зельду, Лору, Петера. — Вы сделали не просто мыло. Вы сделали продукт, которого нет больше нигде. И за это вы получите премию из первой партии, когда пойдём на продажу.

Зельда аж подпрыгнула на месте.

— Продажа? Ваша светлость, вы серьёзно? Мы будем продавать?

— Обязательно. Я уже говорила с господином Мартином, он одобрил. Но для этого нам нужно больше мыла. Больше рук, больше жира, больше щёлока. И, возможно, отдельное помещение — чтобы мыловарня стала настоящей мастерской, а не просто углом в конюшенном флигеле.

— Да мы хоть где! — Зельда всплеснула руками. — Лишь бы дело шло.

— Пойдёт. — Я кивнула. — А пока… есть идеи, как улучшить?

Лора, доселе молчавшая, вдруг робко подняла руку, как школьница.

— Ваша светлость… а можно сделать мыло не просто бруском, а… ну, разное? Чтобы красивое было?

— Разное — в каком смысле?

Она замялась, но Петер подхватил:

— Она хочет сказать — формы. Ну, например, в виде сердечка, или зверюшек, или цветочков. Чтобы не только пахло, но и глаз радовало. — Он покосился на Лору. — Я видел, как она вечером из глины лепит, у неё хорошо получается.

Лора покраснела, но в глазах загорелся азарт.

— Можно попробовать, — сказала она уже смелее. — Вырезать форму из дерева, залить мыло… если не прилипнет. Или из глины обожжённой.

Я посмотрела на неё с новым интересом. Лора, тихая помощница, оказывается, ещё и лепит.

— Прекрасная идея. — Я кивнула. — Как только закончим с текущими заказами, выделю тебе время и материалы. Сделаем пробную партию фигурного мыла.

Лора просияла. Зельда одобрительно хлопнула её по плечу.

— А ещё, ваша светлость, — вмешался Петер, и вдруг застеснялся, замялся, но всё же продолжил: — Мы тут подумали… ну, все вместе… Мыло наше надо как-то назвать. Чтобы люди знали, чьё оно.

Я удивлённо подняла бровь.

— Назвать? Я даже об этом не подумала.

— Ну да. — Петер переглянулся с девушками. — Мы хотели… то есть, если вы позволите… назвать его «Эмили». В вашу честь.

На секунду я потеряла дар речи. В голове пронеслось: мыло имени меня. В этом мире, где ещё неделю назад я была никому не нужной обузой.

— Вы… серьёзно?

— А чего серьёзней? — Зельда упёрла руки в боки. — Вы нам жизнь спасли, дело дали, справедливость навели. Если не в вашу честь, то в чью?

Я смотрела на них — на Зельду, Лору, Петера. На их лица, ещё недавно испуганные и затравленные, а теперь светящиеся гордостью за общее дело. И внутри меня что-то дрогнуло — тепло, благодарность и… да, гордость.

— Я согласна, — сказала я тихо. — Пусть будет «Эмили».

Зельда взвизгнула и тут же зажала рот рукой. Лора захлопала в ладоши. Петер довольно кивнул, будто именно этого и ждал.

— Значит, завтра начинаем новую партию, — деловито сказала Зельда, уже прикидывая в уме запасы. — И Лора, ты давай, лепи свои формы. Петер, сбегай к Йозефу, узнай, может, у него деревяшки какие подходящие есть.

— А я, — добавила я, — поговорю с Томасом о расширении и о том, чтобы мыловарня стала отдельной мастерской. Вы заслужили.

Я вышла из мыловарни, и на душе было легко — насколько это вообще возможно в день, когда у нас нет вестей о герцоге, а шпионы Штауфена уже шныряют по деревням.

Но у нас было мыло. У нас была команда. У нас было имя.

И это значило больше, чем могло показаться на первый взгляд.

Поправив шаль на плечах, направилась к замку. Впереди был разговор с Томасом, новые планы и, возможно, долгая ночь ожидания.

Но теперь я знала: что бы ни случилось, я не одна.

Глава 24 Восстановление оранжереи

Из мыловарни я вышла с лёгким сердцем — насколько это вообще было возможно в день, когда на восточной границе рыскали разведчики, а вестей от герцога не было. Но мыло «Эмили», премия для Зельды и идея фигурных форм — всё это грело где-то внутри, напоминая, что жизнь продолжается, даже когда висишь на волоске.

До встречи с Арно оставалось около получаса, и я решила не терять времени. Нашла Йозефа во дворе — он как раз заканчивал чинить ворота, отдавал последние распоряжения подмастерьям.

— Йозеф, — окликнула я, подходя. — После обеда нужна будет ваша помощь в оранжерее. Крыша там стеклянная, во многих местах разбита. Надо оценить, сколько стекла нужно и как быстро можно залатать самые большие дыры.

Он вытер руки о штаны, посмотрел на меня с привычной хмуростью, но в глазах мелькнул интерес.

— Оранжерея? Та, что в южном крыле? Я и забыл про неё. Ещё при старом герцоге туда захаживал, крышу чинил. — Он почесал затылок. — Стекла там много надо, но самые большие дыры можно досками забить, если не жалко. Для начала.

— Не жалко. Главное — чтобы тепло держалось и дождь не лил. Приходите, как освободитесь. Арно, бывший садовник, будет там, подскажет.

Йозеф кивнул, и я направилась к южному крылу.

Марфа уже ждала меня у входа в оранжерею. Рядом с ней стоял старик — сухонький, сгорбленный, с редкими седыми волосами и руками, которые, несмотря на возраст, не казались дрожащими или беспомощными. Он опирался на палку, но смотрел вокруг с такой цепкостью, будто видел не камни и пыль, а то, что было здесь сорок лет назад.

— Ваша светлость, — Марфа присела в коротком поклоне. — Вот, Арно привезли. Петер с Йоханом его на телеге доставили, он еле дошёл, но сказал, что готов помочь.

— Здравствуйте, Арно, — сказала я, подходя ближе. — Спасибо, что согласились приехать.

Старик медленно перевёл на меня взгляд. Глаза у него были светлые, выцветшие до голубизны весеннего неба, но живые — острые, внимательные. Он оглядел меня с ног до головы, задержался на лице и вдруг усмехнулся в седые усы.

— Доброго дня. А вы не похожи на тех, кто тут раньше хозяйничал, — сказал он тихо, но отчётливо. — Те на сады плевать хотели. А вы, видать, нет.

— Я люблю, когда всё растёт, — ответила я просто. — Пойдёмте, покажете, что тут можно спасти.

Я отперла дверь, и мы вошли.

Внутри было почти так же, как вчера: сырость, запустение, паутина по углам, битые горшки и ржавый инструмент. Солнце пробивалось сквозь разбитую крышу отдельными снопиками, выхватывая из полумрака то искорёженную кадку, то засохший стебель.

Но Арно смотрел не на это.

Он медленно, опираясь на палку, прошёл в центр, остановился у огромных кадок с оливковыми деревьями. Протянул руку, потрогал корявый ствол, погладил серебристый лист.

— Живы, — сказал он, и в голосе его послышалось что-то похожее на благоговение. — Гляди-ка, живы. Сорок лет без ухода, а живы. Олива — она как верблюд, воду в корнях копит. Тяжело им, но не померли.

Он обошёл кадки, заглянул под листья, пощупал землю.

— Полить надо, подкормить. И крышу над ними в первую очередь залатать — они свет любят, но не холод. Если мороз ударит, погибнут.

Я кивнула, мысленно отмечая: оливы — приоритет.

Арно двинулся дальше, к стене, где вьющаяся роза цеплялась за ржавую решётку. Он долго смотрел на бледные бутоны, потом покачал головой.